Тайная жизнь моего мужа

Это он решил твердо еще много лет назад.

* * *— А Ника уехала, Артем…

Он ошарашенно, неверяще смотрел на свою тещу. Уши слышали произносимые слова, но мозг отказывался их воспринимать.

— Что значит уехала? — прокаркал хрипло, глядя на женщину перед собой в упор.

Она невольно отступила назад. Пробормотала растерянно:

— Да вот так… Я проснулась — а ее нет. Только сообщение прислала, что ее какое-то время не будет…

Демоны внутри него дико взвыли. Она сбежала! Он позволил ей побыть без него — и вот итог! Следовало сразу силой вернуть ее домой. А он, дурак, хотел по-хорошему. Хотел сделать правильно…

— Куда она уехала? — потребовал ответа, ощущая, как все внутри беснуется от того, что допустил подобный исход.

— Я не знаю… — развела теща руками.

— Подумайте, — проговорил он с нажимом. — С кем она общалась в последнее время?

— Да ни с кем, Артемка… только на пианино своем играла чуть ли не сутками…

Ему вдруг захотелось добраться до этого пианино и обрушить на него свой гнев. Кулаки призывно загорелись, когда он представил, как ломает проклятый инструмент. Как жалобно тот гудит от его ударов, как трескается полированный хребет…"

"— Дайте мне знать, мама, если она появится, — попросил он, усилием воли отгоняя от себя эту картину.

Не стоило пугать женщину, которая всегда была к нему добра. Она и Ника — две причины, по которым он когда-то поверил, что у него может быть все, как у нормальных людей.

— Я очень волнуюсь за нее, — кинул он, отступая к двери. — Простите меня за беспокойство.

Мама что-то говорила ему вслед, но он уже не слышал. Его мозг энергично работал, строя планы того, как он найдет свою жену, посмевшую выскользнуть из-под его контроля.

Но ничего делать в итоге и не пришлось. Едва он спустился на последний лестничный пролет, как дверь подъезда распахнулась и показалась Ника.

— Где ты была? — потребовал он ответа, когда она вскинула голову и заметила его.

Собственный голос показался ему в этот момент оглушительно громким.

От холода, с которым были произнесены эти слова, казалось, способны были заиндеветь стены.

По моей коже невольно пробежал мороз, ледяная стрела прострелила позвоночник. Я смотрела в хорошо знакомые, как думалось, глаза, но совершенно их не узнавала.

Он смотрел так… странно, как никогда прежде. Губы — зло поджаты, глаза — угрожающе сужены, а ноздри гневно раздуваются. В выражении лица, ни в единой его черточке, не осталось ни малейшего следа былой нежности. Трудно было поверить, что еще недавно этот же человек смотрел на меня совсем иначе. Моляще, покаянно…

Во всем его облике читалась опасность. Он не двигался, даже не пошевелил губами, чтобы добавить к своему вопросу хоть слово. Но от этой неподвижности становилось только еще более жутко.