Тайга мятежников любит

 – Гони «максимку» и кыш отсюда – оба! Как дети малые…

Действительно, хватит играть в благородство. Чай, не офицеры с их архаичным понятием долга и совести. Смерти Субботин не боялся, но задавался резонным вопросом: а нужна ли она сейчас?

– Держи… – он перекатился, таща за рукоятку дымящийся от перегрева пулемет. Спрыгнул с камня, стараясь не смотреть в глаза товарищу. За Субботиным слетел Петруха, побежали в лес, до которого рукой было подать…

Они бежали по сгущающимся сумеркам, буксуя в грязевых «ваннах», не замечая моросящего дождя. Молчали, берегли дыхание. За спиной разгоралась стрельба. Нестройные залпы трехлинеек, потрескивал «максимка». Потом все стихло, и над тайгой воцарилось безмолвие. Только дождик шумел по кустам.

– Не могу больше, Яков Михайлович… – Петруха задыхался. Сапог застрял в колдобине, он не смог оторвать подошву, рухнул носом в грязь.

– Давай, Петруха, поднатужься, бежим до темноты, херня осталась… – он выдирал за шиворот паренька, подталкивал коленкой. – Ишь, размечтался, поди, что на себе потащу, буду просить не умирать…

Колея уже не просматривалась. Они брели по грязи, продирались через жгучие кустарники.

– Шабаш, Петруха, ночуем… – прохрипел Субботин, сворачивая в лес. – И учти, до рассвета нужно подняться… Не поднимемся – голову откручу. Будешь у меня ответственным за время…

Они уснули в сырой ложбине под сенью старых елей, нагребя под себя сырые лапы. Очнулся Субботин от собственного надрывного кашля. Петруха возился, кряхтел, плевался матерными словами. Кромешной темени уже не было – тяжелая серость просачивалась сквозь разрывы в ветвях. Страх ударил в темечко, но, выбравшись на тропу, успокоились: не прошли еще белые. Откладываются партизанские действия…

Своих они догнали на втором часу марш-броска: треснуло колесо на замыкающей подводе, народ ругался, потный Птицын, немного знакомый с плотницким делом, пытался ликвидировать неисправность. Кто-то пальнул, приняв своих за белых. Пуля, по счастью, влетела в дупло, проделав лесному обитателю дополнительное оконце.

– Смотри, куда стреляешь, идиот! – завопил Петруха, грозя чекисту кулаком, словно средоточию всей мировой буржуазии. Лева Рыбский, которого сильно угнетало чувство ответственности, бросился к Субботину, крича от радости:

– Живые, Яков Михайлович!

– Не все, Лева… – Субботин в изнеможении облокотился на подводу. – Хламов прикрывал – нет его больше… Почему стоим?

– Готово, – возвестил Птицын, швыряя в телегу ржавый молоток, – можно ехать. Но сильно не гнать, товарищ командир, – тогда точно хана…

Он обозрел свое редеющее войско. Одичали вконец за три недели скитаний. Небритые, рваные, страшные. Грязь въелась в кожу и одежду. В глазах – болотное равнодушие.