Тай-Пен

У одной халат был цвета молодой листвы, у другой — алый, как закатное солнце, у третьей — глубокого, почти черного цвета индиго. Под халатами виднелись широкие штаны из тонкого хлопка. Длинные, черные как смоль волосы у большинства были распущены и спутаны, лишь у одной они оставались заплетены в сложную прическу, украшенную парой вычурных гребней, чудом уцелевших в суматохе штурма. У двух девушек лица были выбелены рисовой пудрой, которая теперь смешалась с грязью и слезами, создавая жутковатую маску.

Лян Фу, которого я позвал для перевода, задал им единственный интересовавший нас вопрос:

— Видели ли они Тулишэня?

Ответ был один, унылый и повторяющийся: нет, господина давно не было. Он мог пропасть на неделю, на месяц, а потом появиться на одну ночь и снова исчезнуть. Одна из наложниц, самая запуганная, прошептала, глядя в пол:

— Он не приходит сам. Но его глаза всегда здесь. Он все видит.

Особое внимание привлекла китаянка — та самая, которую своим выстрелом спас Аодян. Она не просто сидела, она словно вросла в свою циновку, стараясь не делать ни малейшего движения, и ее лицо было искажено не столько страхом, сколько постоянной, изнуряющей болью. Рядом с ней на полу валялись крохотные, похожие на игрушки туфельки, расшитые жемчугом и шелком — символ статуса, который теперь казался издевательством. Но на ногах ее были не они, а толстые, грязноватые обмотки из плотной ткани. Да и запах от нее шел ужасный, я приказал, чтобы привели доктора, если он не сильно занят. И спустя десять минут он пришел.

— Доктор, посмотрите, что с ней, — приказал я Овсянникову.

Когда врач приблизился, женщина испуганно отшатнулась, пытаясь спрятать ноги под халатом. Понятное дело: ее реакция была такой, словно он собирался ее обесчестить.

— Лян Фу, успокой ее. Скажи ей, что это доктор. Он хочет помочь, — сказал я.

Лян Фу заговорил с ней мягко, и после долгих уговоров она, дрожа всем телом, наконец позволила доктору прикоснуться к себе.

— Сударыня, позвольте… — Овсянников попытался размотать бинты, но они были затянуты так туго, что не поддавались. Пришлось достать из сумки хирургические ножницы.

Лента поддавалась не сразу, слой за слоем он разрезал плотную, пропитавшуюся потом ткань. И по мере того, как он это делал, воздух сгущал тяжелый, сладковато-трупный запах застарелых ран и гнили, который пытались перебить какие-то благовония.

Наконец последний слой был снят. То, что мы увидели, заставило даже меня, человека, видевшего немало, отшатнуться. Это не было похоже на ногу — скорее на свиное копытце. Изуродованная, сросшаяся масса, где четыре сломанных пальца были навсегда подогнуты под свод стопы. Кожа была бледной, мертвенной, местами покрытой мозолями от постоянного давления.