Таежный гамбит

 — Попробуйте окружить и уничтожить этого латышского стрелка, чтоб ему вечно снилась его Латгалия![52]

— А вы, я так понимаю, с востока поможете Ивану Герасимовичу?

— По хорошему следовало бы ударить с юга и зажать отряд красных в тиски, между вами и мной. После того, как вы покончите со Струдом, разумеется. Но это чересчур идеально, вряд ли мы справимся.

— Ваше превосходительство, я бы не отважился мыслить сейчас стратегически, — согласился Белявский, — Попробуем для начала зажать Острецова между вами и Камовым. А я, разделавшись со Струдом, припру с севера. Там видно будет. Вы знаете, я за время этой непредсказуемой войны взял себе за правило не думать дальше послезавтра. В оперативном плане, конечно. И, знаете, мало когда ошибался. Так что завтра, если вы позволите, я бы выступил на Струда. Найду я его легко. Вы можете выступить к восточной оконечности склона. Пока идете — я разделаюсь с латышом. Атакуете Острецова, а тут я подоспею. Вместе чего-нибудь да добьемся. Победы или смерти, одного из двух.

— Вы хороший оператик, капитан, — похвалил Белявского Мизинов.

— Немудрено, ваше превосходительство, я ведь на германской был начальником штаба батальона.

— Добро! Я прикажу Лауку, пусть выступает вместе с вами. Часа через два выступлю и я. С нами крестная сила, да, капитан?

— Хотелось бы надеяться, — кивнул Белявский. — По крайней мере, я постоянно вожу с собой в обозе Смоленскую икону Богоматери. Наверное, лишь ее молитвами я до сих пор жив, — он крепко пожал Мизинову руку.

6

На красивой игреневой[53] лошади, в ярко-сиреневом канаватном[54] распахнутом кафтане поверх казачьего чекменя с золотистым отливом, атаман Камов выехал не переднюю линию обороны. На голых ветках берез повис густой, плотный куржак[55], изо рта лошади валил молочный пар, но его ноги в теплых опойковых[56] сапогах не зябли, и Камов с удовольствием правил лошадью, понукая ее осторожными, незлыми шенкелями. Сейчас она вынесла его как раз туда, куда он стремился, — на левый берег Амгуни, где окопались его станичники и в тонком, напряженном, как струна, воздухе, звенел непрерывный ружейный треск."

"Камов понимал, что это, возможно, последний бой в его жизни, а потому заранее приготовился к смерти: разоделся во все самое лучшее, что было у него в походе, оседлал самую красивую свою лошадь. Как ни странно, но он был спокоен. Дело, которому он отдал свою жизнь, принесло добрые плоды — в этом Камов убедился сейчас еще раз: казаки залегли плотной цепью и усердно выполняли опасную военную работу. Несмотря на то, будет ли жив сам атаман Камов, амурское казачество все-таки живет, и никаким Острецовым не под силу искоренить то вековечное, что искони вскармливало казака, ставило его на ноги и превращало в мужчину — труженика, воина, защитника.