Табу

Чувствовала, как он плачет. Где-то внутри, глубоко-глубоко в душе. Ему было больно, очень больно. Я видела это, собственно, как и то, как холеное, пышущее здоровьем лицо посерело, сдулось и покрылось мелкой россыпью морщин.

Никто не мог поверить в случившееся. Врачи не понимали, как мне до семнадцати лет никто так и не мог поставить этого диагноза, не верили, что я никогда не жаловалась на недомогание, отец не верил, что может потерять дочь в любую минуту, а мачеха не могла поверить, что ее мечта лопнула подобно надувному шарику. Лишь Васька, срочно вызванный из универа, хранил молчание и невозмутимый вид.

– Ну, ты и вляпалась, сестридзе, – смеялся он, поправляя подушку, когда родители наконец-то вышли из палаты.

– Ты так говоришь, будто я специально!

– Ой, не знаю, ой, не зна-а-а-аю, – пропел Васька, открыв холодильник в поисках чего-нибудь вкусненького. – Ты еще та актриска.

– Заткнись, придурок! – если бы могла, то вскочила бы и настучала по его бестолковой голове. – Не видела тебя год, еще столько же и не видеть. Вали в свою мореходку!

– Все, успокойся, – примирительно поднял вверх руки Васька, и уселся на мою кровать. – Прости, просто я не знаю, как реагировать. Что мне нужно сделать? Скажи?

– Купи мне телефон, – прошептала я. – Отец отобрал, а мне он очень нужен!

– Так и знал, что вся помощь слабому человеку сведется к глаголу «купи»!

– Нет, я точно сейчас встану, – зашуршала, пытаясь откинуть такое тяжелое одеяло.

– Все, мир! Больше не буду. Когда я увидел тебя в полной отключке, на этом белоснежном казенном белье, то воспоминания всех наших шалостей окатило с головы до ног ледяным ворохом страха. Помнишь ночной заплыв в грозу?

– Конечно, – хихикнула я, вспоминая, как оказалась втянутой в спор брата со старшекурсниками.

– А поход к вулкану?

– Да.

– А как мы сбежали из дома и бродили три дня по городу, пока охрана дяди Вити не отыскала обиженных на отца детей?

– Естественною. Я все помню, Вась. Только к чему сейчас все это?

– А что было бы, если бы это… – брат немного брезгливо махнул на больничную кровать рукой. – Если бы все это случилось тогда?

– Тогда бы ты занял мою комнату, – рассмеялась я, стараясь успокоить брата.

– Точно!

Дни летели, а из клиники меня никто отпускать не собирался. Моя жизнь превратилась в череду запретов, ограничений и бесконечной тоски. Мне категорически запрещалось нервничать, поэтому отец из кожи вон лез, чтобы рассмешить дочь, но как только разговор заходил о Косте, он делал вид, что просто ничего не слышит, а если я начинала плакать, то заботливые медсестры вкалывали успокоительное, от которого я могла проспать целые сутки. В такие моменты мне казалось, что я просыпаю жизнь… Дни смазывались, жила от одной истерики к другой.