Та, что правит балом

— Моя пьяная физиономия так на тебя действует?

— Она еще прекраснее, чем трезвая.

— Хм, комплимент какой-то сомнительный.

— Это не комплимент, а констатация факта.

— Ты не пьян. Пьяный человек ни за что не выговорит конст… Черт, видишь, у меня не получается!

— У меня тоже. Случайно вышло.

— Ты смеешься надо мной?

— Я тобой любуюсь. Обожаю пьяных женщин. Тебя я никогда не видел пьяной, и, оказывается, это восхитительное зрелище.

— Восхитительное, — по слогам произнес он. — Ты просто восхитительна.

— Все-таки смеешься. Даже не знаю, что теперь делать: то ли мне рассердиться и бросить пить, то ли напиться еще больше.

— Лучше напейся. Повторить! — бросил он бармену, и мы оба рассмеялись.

Я взглянула в зеркало над стойкой, хотела поправить волосы, но рука вдруг замерла: из зеркала на меня смотрели глаза. Пристально смотрели, цепко, и я несколько секунд, точно в трансе, завороженно глядела в них, потом медленно повернулась. Человек исчез, мгновенно растворившись в толпе. Вроде бы его и не было вовсе, и все это пьяный бред, но я готова была поклясться, что он и сейчас таращится мне в затылок, так отчетливо я ощущала его взгляд. Я заставила себя встряхнуться, попыталась вспомнить, о чем только что говорила с Павлом, повернула к нему голову и натолкнулась на его взгляд: насмешливый, недобрый. Он усмехнулся и поспешно отвел глаза в сторону, но этого мгновения было достаточно, чтобы понять: Павел засек наблюдателя так же, как и я, — нет, гораздо раньше! — и что вовсе он не пьян.

Я должна была что-то сказать, но странное безразличие как будто сковало меня. Я залпом выпила бокал вина и пробормотала, глядя куда-то в пространство:

— Кажется, пора на покой.

— Пожалуй, — согласился Павел.

Я встала и направилась к выходу, он чуть задержался, расплачиваясь за выпивку.

Вереница такси замерла возле клуба, Павел что-то долго объяснял таксисту, должно быть, надеялся засечь «хвост». Наконец машина тронулась с места. Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

— Устала? — спросил Павел. Несмотря на заботу, в голосе слышалась ирония.

«Все напрасно, — хотелось сказать мне. — Все напрасно». Только кому я это должна сказать? Павлу? Он все знает лучше меня, разумнее промолчать. Молчать, наблюдая, как за окном плывет город с разноцветными огнями, коробками домов и лужами на асфальте там, где прошли поливальные машины.

Павел тоже смотрел в окно, и его рука была далека от моей руки, может, он даже не заметил, как отодвинулся от меня, подобрался. И вот уже нет «нас», а есть он, и есть я, и кожаное сиденье — как разделительная полоса, за которой чужая территория. И хоть он был рядом, но я-то знала, что полосу отчуждения преодолеть удается далеко не всем, и я не из их числа.

Возле моего дома мы простились, торопливо и равнодушно.