Свой — чужой

Навалились всей сменой — дураки не дураки, а с роду таки. Хвостов, судя по разводам на щеках, не растерялся. Он вообще был ловок и увертлив.

— Ты сначала рапорт по пьянке научись составлять — ситуация!.. Пирожками пахнуло…

— Завернуть?

— Ладно, пошли бродяжить, перекрестившись.

— Давай кого-нибудь собьем!

— От летчик! Стрелять не умеет, летать не умеет, а все туда же!..

Неудачное воззвание Хвостова обернулось в двухминутное бурчание.

При первом же правом вираже, свернув с переулка Крылова, Ильюхин наткнулся на Тюленя — вид с хвоста. Небрежное вихляние «крыльями», пробивающаяся с затылка ухмылка полностью выдавали скрытые, намалеванные на «фюзеляже» «бубновые тузы». Старый знакомый уже спикировал на даму килограммов под девяносто и из широкого кармана фартука, шутя, вынул чужое добро. Добро из фартука перекочевало в кулак Тюленя, а затем в его карман. С ленивого разворота, перейдя на бег, вывернув до упора «подкрылки», а затем тормознув до трусцы, Ильюхин легко занял положение в воздушном пространстве, полностью контролирующее «дружбана».

— Атас, Тюлень! Руки в гору, ноги врозь! — обхватил корпус неприятеля советский ас.

— Покрышкин, здорово! Производственная гимнастика? — называя прозвище Ильюхина, съязвил Тюлень. Когда-то, много лет назад, это прозвище воры дали его отцу. Когда он выходил работать «на линию», они передавали друг другу: «Атас, в небе Покрышкин!» Стараниями Ильюхина-младшего это прозвище впоследствии перешло и к нему. Он не огрызался. Напротив, это ему льстило.

Наконец-то две души соприкоснулись телами.

— Угадал. Шестую версту за тобой мерю.

— Мы решили, ты с непогоды на пенсию подал.

— Дамочку подбери! — огрызнулся на Хвостова Ильюхин. Тот заерзал перед колонной в фартуке: «Проверьте, у вас ничего не пропало?»

— Ничего.

— Так не бывает.

Тем временем Ильюхин затаскивал Тюленя обратно в недра переулка Крылова. Переулок был набит милицейскими «газиками» со следами ржавчины повсюду, азербайджанцами, воркующими о вызволении родственника, прочим чудным людом. Народец по этому питерскому закоулку шастал бывалый — тертые калачи, мятые бока. Переулок Крылова являлся той дырой в пространстве, куда засасывало всех, кто имел авантюрные гены и кулацкую жилку. Тюленю так все надоело, что он даже не упирался. Ильюхина это забавляло, поэтому он его не тащил, а просто держал за фалду пиджака. Сзади Хвостов многозначительно подгонял гражданочку.

Вывернув в дежурке нутро Тюленя, обнаружили: пятьдесят семь рублев сорок копеек, огромный носовой платок и серую полоску бумаги с жирными пятнами. Женщина в фартуке бумажку признала и настаивала на том, что, съев пирожок с рисом и яйцом, она не стала ее выкидывать — не увидела урны.