Свет во мраке

Звери избегали эти места — лишь кое-где хрипло ворчали склирсы, выбирающиеся из редких глубоких нор и начинающие глодать голые кости, с хрустом перемалывая их в надежде извлечь хоть что-то питательное.

В этих местах не может зародиться хоть что-то светлое. Тут правит тьма. Она царит здесь даже днем. Еще один довод в пользу изничтожения шурдов — ведь эти разумные твари умудрились искалечить и убить не только людей, они сумели убить саму землю! — во всяком случае поблизости от себя. Во многих виденных мною и уничтоженных гнездилищах были подобные пятна мертвой земли, но, чтобы с таким размахом…

Вход в шурдский город я заметил издалека. И сразу понял, что город не опустел окончательно. Густой столб вонючего дыма исходил из огромной дыры-раны в теле хребта и подобно змее полз по мертвой земле прочь. Даже дым стремится убежать отсюда. Рядом с этим провалом, богато «украшенным» множеством корявых сооружений из камня и костей, уставленным по краям костяными клетками с остатками замученных людей, гоблинов и зверей, я и встретил своего будущего попутчика и проводника по дебрям подземного города.

Он сидел неподвижно, ежась и дрожа под двумя рваными старыми шкурами. И он был так стар, что казался не живым существом, а замшелым сгнившим сучком, настолько изъеденным временем, что наступи на него — и не услышишь даже хруста. Вооруженный тесаком, я уничтожал костяные клетки, топтал и расшвыривал камни. А он наблюдал за мной и натужно сипел, с великой хлюпающей жадностью всасывая в себя содержимое птичьего яйца. Еще три яйца лежали на его трясущихся истонченных бедрах, уродливо торчали вздувшиеся старческие колени подобные всунутым под серую кожу еловым шишкам. Пучки седых волос имелись лишь над наполовину обрубленными ушами, лицо изрезано давними шрамами и украшено парой свежих кровоподтеков. Кто-то избил старого шурда. И судя по всему выгнал прочь из города. Умирающий от голода изгой, что сидел в холодном ветренном сумраке и со стариковской озлобленностью, смешанной с фатальностью, ожидал прихода смерти. Едва он заметил меня, мрачного чужака, как в его заплывших слезливой водой подслеповатых глазках заполыхала нескрываемая злобная радость и непонятная надежда."

"Сначала я решил, что уродливый старик что-то ведает о подстерегающей меня опасности. А потом я понял — да, он видит опасность. И видит ее во мне, но не для себя, а для кого-то еще. А еще он видит во мне отмщение — и на этот раз именно для себя. Поняв это, я оставил рядом с ним тряпку с птичьими яйцами и куском запеченной рыбы, припасенных мною для ужина. При моем приближении он дернулся, зажмурился невольно. Надо было видеть удивление на его иссохшем птичьем личике, когда он понял, что все еще жив, а у его ног лежит царское по его меркам угощение.