Сумасшедший декабрь

Кто дал им право что-то решать за меня?!

И если отец думает, что мне нечем ударить по его самоуверенности и неприкасаемости, то он ошибается.

Захожу домой. Вдох-выдох. Тело немного ватное, пальцы покалывает от ярости и агрессии. Прохожусь по коридору, навстречу мне выходит незнакомая, худощавая женщина лет пятидесяти.

— Вы кто? — в недоумении спрашивает она, строго меня рассматривая.

— Это ты кто? — нервно спрашиваю я.

— Я домработница.

Ухмыляюсь. Вот кем заменили Любу.

— Скройся, домработница, — иду на женщину, но она преграждает мне дорогу. Давно меня здесь не было.

— Что вы себе позволяйте?! — вопит женщина, вставая на моем пути. Закрываю глаза, глубоко вдыхая. Я не в том состоянии, чтобы церемониться. Отодвигаю женщину и иду вперёд.

— Что здесь происходит?!

Навстречу мне спускается отец.

— Игорь Данилович, я не пускала. Этот наглец… — вопит женщина, раздражая меня еще больше. А тормозов у меня сейчас нет, и лучше бы ей заткнуться.

— Все нормально, Полина, это мой сын, — поясняет отец.

— Сын… Ой, вы простите меня… — начинает мямлить женщина.

— Я сказал скрыться! — сквозь зубы проговариваю я, и Полина убегает.

— Что ты себе позволяешь?! — рявкает на меня отец. — Ты пьян?

— Да, я пьян, — ухмыляюсь. — И тормозов у меня нет. Как и уважения к тебе, как отцу.

— У тебя и раньше его не было, — недовольно кидает он мне, проходя в гостиную. Идет к бару, наливая себе коньяка. Падаю в кресло, запрокидывая голову, смотрю в потолок.

— Ты никогда не задумывался почему? — вполне спокойно спрашиваю я.

— Потому что ты неблагодарный, зажравшийся сукин сын! — рычит отец.

— Да, именно поэтому! Потому что ты относился к моей матери, как к суке, а ко мне — как к выродку.

— Что ты несёшь? Иди проспись. Я любил твою мать.

— Не сомневаюсь. Только твоя любовь принижала ее и подавляла. Мы все ходили по струнке, боясь тебя. Разговаривали шёпотом и, как дрессированные, выполняли твои команды. Даже Владе — она же была маленькой девочкой — поблажек не было, — сжимаю челюсть настолько, что, мне кажется, она сейчас раскрошится.

— Я мужчина, глава семьи и не мог быть размазнёй. Иначе ничего вот этого, — взмахивает руками, — не смог бы дать семье.

Отец наливает себе ещё коньяка."

"— Материальные блага… Согласен, ты, как мужик, был обязан дать все тем, за кого отвечаешь. Но ты никогда ничего не давал просто так. Ты загонял всех в жесткие рамки. Все должны были отрабатывать твои вложения. Ты рисовал нам свою версию жизни и требовал, чтобы мы ей следовали.

Отец проходится по комнате, глотая коньяк. Поднимаю голову, наблюдаю. Он постарел. Не замечал раньше, потому что мне тоже было плевать. Садится напротив меня в кресло, смотрит в глаза.

— Ну и, продолжай, — взмахивает бокалом коньяка.