Струны черной души

До него не доберется даже мой Сергей. Он всего лишь частник.

Вот что такое нищета. Это не сдохнуть с голоду. Это сидеть в сытости и пожирать чужие деньги. Чужие жизни, чужие дни, чужое счастье — просто дышать и видеть небо.

Никогда еще я не испытывала столь острого отвращения к человеческой алчности — это и есть тупость, самый криминальный мотив, самое жалкое и позорное существование, причина несчастий целых народов.

Жадное, жвачное, жестокое и липкое от крови существо — не животное, нет. Это урод, не достойный жить.

Может, получить наследство тети Изабелл и послать киллеров на всех упырей? Шутка.

Теперь мне вообще тошно подумать об этих миллионах. Если за московскую двушку можно устроить ад на земле для ни в чем не повинного человека, то какие сомнения в том, что за тетины миллионы меня хотят убить. Что из-за них погибли Таня и Анатолий. И кто-то подбирался к папе.

Вот еще что такое нищета — это наша общая беспомощность перед агрессивной алчностью.

Надо срочно ехать к отцу…

Было около часу ночи, когда я подъехала к нашему дому.

Все как обычно. Темно и тихо.

Я подошла к крыльцу, поднялась, открыла ключом дверь и поняла. Именно это и необычно. Слишком темно и тихо. Не горел фонарь у кухонного окна: папа его никогда не выключает.

Могла, конечно, перегореть лампочка. Да, наверное, что-то со светом.

В холле он тоже не загорелся, когда я щелкнула выключателем.

Я нашла на кухне свечку, зажгла ее и поднялась по лестнице к папиной спальне. Под дверью не было полоски света от ночника. Возможно, свет отключился, когда папа уже спал.

Я подошла к его кровати, подняла свечу над его лицом. Оно было неподвижным и мертвым. Не вздрогнули ресницы, не шевельнулись губы, когда я его позвала.

Не помню, чтобы я нажимала кнопки быстрых вызовов на телефоне. Нажимала, конечно, раз все приехали. Но я помню только свой страшный крик, вой.

Мне казалось, что люди услышали именно его. И Сережа в Москве. И еще помню, как я билась и отгоняла соседей от папиной кровати, не давала никому к нему подойти близко, дотронуться.

Мне все казались стаей воронья, слетевшейся для того, чтобы заклевать добычу.

Кто-то заменил перегоревшие пробки, включил свет.

Я пыталась поймать папино дыхание, вернуть его, искала пульс, но слышала только гудящий колокол собственной крови, которая сошла с ума. Не знаю, сколько прошло времени, пока меня не скрутили сильные руки и не оттащили от папы.

— Успокойся немедленно, — сказал Сережа. — Со мной врачи, эксперт, сейчас подъедет следственная группа. Глотни воды, перестань хрипеть, ты уже голос сорвала от воя.

Какая-то девушка, видимо медсестра, приволокла меня в ванную, влила в рот валокордин, плеснула в лицо холодной водой, похлопала по щекам, приложила ко лбу мокрое полотенце.