Строгий режим

Олег показал Юрию на уже застеленные им покрывалом два спальных места и предложил:

— Лезь, располагайся, я щас… — и видя, что Юрий выглядит понурым после этого посмешища, сказал ему вполголоса, но жестко: — Не раскисай. Покажешь слабину — сожрут. Здесь как себя поставишь, так и будешь.

— А почему они меня пряником назвали? Что это означает? — спросил у него, подняв глаза, Юра.

— Иди, располагайся, — улыбнулся довольно Олег, — щас приду, объясню всё.

Камера под номером 78 была самой блатной в этом СИЗО. В ней сидел смотрящий за тюрьмой Саша Солома и трое его близких друзей, тоже имевших определённый авторитет в уголовной среде. В СИЗО было ещё несколько коммерческих камер, где сидели в основном предприниматели и чиновники, то есть люди с деньгами. Эти камеры тоже считались блатными, но все разводящие вопросы решались именно в хате Соломы, откуда распределялся и грев с воли на тюремный общак. По сравнению с советскими временами все тюрьмы были переполнены в несколько раз, и почти во всех камерах этого централа на одно место было по три-четыре человека. Учитывая, что все блатные почти всегда имели каждый по своему спальному месту, то всем остальным места доставалось ещё меньше, и спали в несколько смен и иногда по двое. В камере же Соломы места хватало всем, и даже молодой парнишка Витёк, который занимался у них уборкой камеры, приготовлением пищи и стиранием, иначе попросту был шнырём, имел своё спальное место, называемое шконкой.

Солома ходил туда-сюда по полу камеры, застеленному цветными покрывалами вроде ковров, и размышлял над полученной из камеры 91 малявой. В ней сообщалось о вновь прибывших людях и он думал, где же он слышал это имя — Олег Плетнёв. Он почёсывал свой затылок и время от времени поглядывал в листок бумаги, в ту самую малявку, чтобы ещё раз прочитать имя.

— Паха, — подошёл он к одному из своих сокамерников, сидящему на шконке и читающему другие малявы, — прыгни на кабуру, спроси-ка у Деда, кто такой Олег Плетнёв? Плетень ещё скажи на всякий случай, может так знает?

Паха был раздет по пояс и когда он запрыгивал на верхнюю шконку, чтобы добраться до проделанного в потолке отверстия, купола церкви на его спине зашевелились.

— Девять шесть! — негромко крикнул Паха в это отверстие.

— Да-да, — послышалось оттуда.

— Дай-ка там Деда на кабуру.

Сверху послышался какой-то шорох и уже другой хриплый голос произнёс:

— Ты Олега Плетнёва не знаешь такого? Плетня? — спросил Паха.

— Конечно знаю, — повысился голос Деда, — это ж Ларионовский. Он что, здесь что ли? Вон Хромой его хорошо знает, надо мной сидит на больничке.

Паха посмотрел на Солому.

— Да, здесь, Дед. В отстойник заехал, в семь четыре, — сказал сам Солома. Он хорошо слышал Деда и тот его тоже слышал.