Время стрелять

 — Основным занятием нашего пациента является то, что он пишет имена, отчества и фамилии известных ему людей, в основном тех, кто так или иначе касался его уголовного дела, а потом начинает их делить на разные числа, высчитывает гласные и согласные — в общем, проделывает очень кропотливую, но совершенно бессмысленную работу… Кто же у нас остался? Наверное, Евгений Трофимович Малек? Этот человек состоит у нас на особом счету. Он знаменит на весь мир. Про него, наверное, написано статей и научных работ не меньше, чем про Юрия Гагарина.

— А чем он так знаменит? — Борис все-таки решился освоить оставшийся кекс и для начала нервно перенес его на свое блюдце.

— Я знаю, но молчу, — приложила язык к своим накрашенным розовым перламутром губам Морошкина.

— Я тоже знаю и тоже молчу, — присоединился Борона.

— Правильно, и нам не подсказывайте, — посоветовал Станислав. — А мы с Боренькой послушаем и станем умнее!

— Как вы думаете, сколько лет у нас находится Малек? — Деменцев с профессорской требовательностью осмотрел аудиторию.

— Ну как, сколько? А как это можно узнать? Только по истории болезни, правда? — вызвался добровольцем Следов. — Ну а мы как угадаем? Ну я скажу, положим, лет пять, а сам ведь даже не знаю, за что он сюда попал. Вы вот рассказали нам про троих, и все — людоеды, значит, и Малек тоже такой же?

— Евгений Трофимович здесь уже двадцать лет! — вновь поднял свой короткий указательный палец Герман. — Я в этой больнице еще не работал, а он уже сидел! Вот так-то!

— Да за что же столько дают? — недоуменно замер Борис с кексом в руке. — Это что же, пожизненно получается?

— Ну, так мы это не можем назвать: он же находится у нас на лечении, а вот наступит ли излечение — это пока никому из нас не известно, — Деменцев достал вторую сигарету. — Кто-нибудь еще будет курить? Софья Тарасовна?

Морошкина утвердительно кивнула головой, приняла сигарету и потянулась к руке психиатра, в свою очередь тянувшуюся к ней с включенной зажигалкой.

— Так он что, такой тяжелобольной или совершил тяжкое преступление? — спросил Весовой.

— Вы очень правильно уловили разницу в деянии и диагнозе: действительно, кто-то может совершить кошмарное, в общечеловеческом понимании, злодеяние и не являться, по нашему мнению, тяжелым больным, а кто-то, представьте, наоборот, совершает нечто, казалось бы, малозначительное и попадает к нам на долгие-долгие годы. Для этого мы, наверное, должны с вами установить, что такое норма.