Страсти ниже плинтуса

Брать у дяди Вити было нечего, это они поняли сразу — полупустая комната, поношенные вещи… К этому времени исчезли репродукции, кисти с красками, красивые кувшины со шкафа, и даже желтый череп тихий алкоголик Петя продал как-то по просьбе дяди Вити за двадцать рублей на толкучке. Немногочисленные же рисунки самого дяди Вити и его друзей сосед перед уходом в больницу собрал в большую папку и отдал мне, велев сохранить, не уточнив для кого. Я решила сохранить их для себя, потому что мне очень нравились некоторые картины. Дядя Витя отвернулся и буркнул, что если с ним что случится, то пускай это все будет мое. И еще добавил, что больше ничего не может мне оставить на память.

Тетя Галя неоднократно удивлялась моей выдержке. Так, например, еще с детства я никогда не плакала в очереди на анализ крови, не боялась уколов и зубного врача. Я вообще никогда не плачу, и тетка как-то в сердцах назвала меня бесчувственной личностью. Возможно, она права, но в тот день, перед уходом дяди Вити в больницу, я прорыдала в подушку весь вечер."

"Сначала родственников было трое. Две завитые крашеные тетки, одна приходилась дяде Вите двоюродной сестрой, другая — троюродной племянницей, или наоборот, я не слишком вникала. Еще была там ужасающих размеров старуха с бородавкой на носу и с усами. Говорила она густым басом и называла дядю Витю племяшом. Позже присоединился к теткам коренастый широкоплечий мужик с руками толстыми, как ноги. Пальцы на руках были корявые, как корни у дерева, и такие же черные. Этими корявыми пальцами мужик все время пытался достать из пачки сигареты и рассыпал их по полу. Мужик принес с собой бутылки, тетки — кастрюлю винегрета и палку полукопченой колбасы. Перерыв всю комнату, родственники устроили поминки. Не позвали ни нас с тетей Галей, ни других соседей. Мы с теткой только плечами пожали — не больно-то и хотелось.

Но самое интересное случилось потом, когда родственнички напились и стали буянить. Раздался звонок в дверь, я открыла. На пороге стояла довольно молодая, лет тридцати баба, очень худая и жуткая стерва. Вот ей-богу, она и слова не успела сказать, а я уже сразу все про нее поняла. Бывают такие люди — с первого взгляда всю их сущность видно. Девица прищурила ярко накрашенные глаза и спросила, не утруждая себя приветствием:

— К Семушкину как пройти?

Я даже не сразу сообразила, что Семушкин — это дядя Витя, потом мотнула головой в сторону закрытой двери, из-за которой раздавалось нестройное пение — что-то про Хасбулата удалого и про его бедную саклю. Девица рванула на себя дверь и вошла в комнату. Мне стало интересно, что сейчас будет, но было плохо слышно. Девица тихо-тихо сказала что-то, но родственники по инерции продолжали петь.