Странный брак

"

"Старый Хорват отошел к окну, и девушке некуда было деваться; она напоминала сейчас хрупкий цветок, у которого отняли вдруг палочку-подпорку. Такое странное чувство, будто совсем, совсем одна… И она дрожит, словно лилия на ветру.

Пирошка опять подошла к отцу и склонила голову ему на грудь.

— Ой, мне стыдно, мне так стыдно, — проговорила она еле слышно.

— Может быть, ты еще не решила? Тебе нужно время на раздумье?

— Нет.

— Что ""нет""? Ты еще не решила или тебе не о чем раздумывать?

— Не знаю, не знаю, — повторяла она как в полусне. Старик начинал терять терпенье, на лбу его собрались морщины.

— Ах ты, маленькая трусишка! Какая же из тебя получится жена? Ты еще ребенок. Теперь я и сам вижу, что рано еще с тобой говорить об этом. Вот и весь ответ. Если б ты любила Бутлера, ты пересилила бы свою стыдливость, ибо любовь, видишь ли, сильнее стыдливости. На этом и покончим. Можешь идти, если тебе угодно, в свою комнату.

Но девушка судорожно прижалась к груди отца, потом вдруг обняла его за шею и старалась наклонить его большую голову, чтобы что-то шепнуть ему на ухо. Старик заворчал, пробормотав что-то о гранатовых серьгах, которыми она его оцарапала.

— Мне стыдно, что я в этом платье, — прошептала девушка.

— Хе-хе-хе, — ласково рассмеялся старик. — Ах ты, маленькая глупышка! (И он поцеловал ее в губы.) Как это она сказала: ""Стыдно в этом платье"". О Ева, Ева! Легкомысленная Ева! Какие нелепые желания внушила ты своему полу! Ну ладно, ступай переоденься, как тебе нравится. И вот что еще: тебе нет нужды отвечать. Если ты любишь Бутлера — пусть в твоих волосах будет алая роза, а не любишь — белая.

Пирошка убежала. Бутлер вздохнул: ""Не вернется она"". Где-то рядом зазвучала игривая песенка, которую в те времена завезли из Парижа:

У Гренобльских у ворот — Там воробышек поет: ""Тра-ля-ля, тра-ля-ля, Ах ты, птица глупая!""

Песенка удалялась все дальше и дальше и, наконец, совсем стихла.

Старик пососал трубку, потом снова набил ее. Бутлер же погрузился в безмолвные мечтания. Он то загорался надеждой, то терял ее. Мысли проносились в его мозгу с головокружительной быстротой: ""Вот она одевается, ей зашнуровывают корсаж, помогают надеть юбку, вот она посылает служанку в оранжерею за розой. Но за какой? За белой или за красной? Служанка уже знает. Счастливая! — Янош нетерпеливо смотрел на часы. — Как долго нет Пирошки. А вдруг она совсем не придет, а передаст через слугу, что у нее разболелась голова?

— Когда ты думаешь сыграть свадьбу? — спросил старик, помахивая массивной трубкой с длинным мундштуком, чтобы слабо тлеющий трут, только что положенный туда, поскорее разгорелся.