Жнецы Страданий (СИ)

А в себя пришла в небольшой захламленной комнате с узким высоким окном.

Девушка опустилась на ледяной подоконник. В окно задувал сквозняк, холодил мокрое лицо, заставляя кожу индеветь и гореть.

Что она делает здесь? Девушка из рода Меденичей. Полоборота назад помогала она юной девке вытравить плод. Охотно помогала, уверенная, что так будет правильно, что лишь это верный путь.

Так же решили однажды Ихтор, Бьерга, Майрико.

И она не дрогнула, убивая чужое дитя. Пусть и жизнь ему дали против воли матери, пусть и страшное было у этой жизни начало, но оно было! И дитя было! И жизнь была. И кто знает, кем бы стал нерожденный ребенок? Может, единственным утешением матери? Может, единственным утешением кому-то еще, кто из-за Айлиши так и пройдет жизненный путь в одиночестве и тоске?

Чем же лучше послушница своих наставников?

Ребенка своего она уже скинула. И новому не бывать, то ясно читалось в речах креффов.

И Тамир — ее свет, ее радость, ее ясное теплое пламя — остынет в мрачных подземельях. Уже остывает. И она остынет. Разучится сострадать, сожалеть, любить. Не будет более звучать в ее снах голос совести — плач младенца. Не вспыхнет сердце от нежности, не заболит от тоски.

Нет, не ребенка ее лишили. Души. Вырвали ее с кровью, с болью, опоив зельями, одурманив колдовством.

Айлиша закрыла глаза. Дыхание стало ровным. Жизнь возвращалась в тело. Сердце перестало выпрыгивать из груди, а голова больше не болела. Девушка открыла глаза, провела рукой по коротким кудрявым волосам. Что ж.

Посмотрела в окно, отмечая про себя и заснеженную торжественность черных деревьев, и замерзшую ленту реки вдали. Хорошо. Сугробы искрятся под ярким солнцем. День сегодня на редкость. Зябко только, после пробежки.

Она встала на подоконник.

Зима ликовала! Столько солнца и света ни разу не было в нынешнем месяце. Далеко внизу распахнулись ворота. Потянулся из Цитадели обоз, увозя в одной из телег счастливую молодуху с заветными травками и опустевшим кошелем. А, может, к лучшему все?

Она полной грудью вдохнула воздух. Такой обжигающий, такой свежий, такой пьянящий. Разве изменится хоть что-нибудь? Не будет таким синим небо? Перестанут качаться под ветром столетние сосны? Не наступит весна?

Нет. Ничего не изменится.

И с легкой душой. Без сожалений. Без горечи. Айлиша сделала шаг вперед.

— Тамир, успокойся. Успокойся!

Он не слышал их. Не понимал, что ему говорят. Он рвался к распростертому на снегу телу, стряхивая с плеч руки тех, кто не давал двинуться с места. Хрипел от раздирающей легкие боли, от застрявшего в горле беззвучного крика, от удушья. Перед глазами все было багрово-красным. И в этой кровавой пелене он видел только неловко распростертую девушку. Изломанную, изуродованную.