Стоунхендж

— Кажется, командовал второй римской армией на Тибре... А что?

— Да так, проверка слуха. И памяти. А Овидий, Гораций, Вергилий?"

"— Гм... Гораций, помнится, герой, который защищал мост за отступающими римлянами, сдерживая натиск врагов. Он еще велел разрушить мост за своей спиной, пока удерживал целое войско. Он жертвовал собой... это была красивая благородная гибель... Но двух других не припоминаю... Кто эти?

Олег отмахнулся.

— Не забивай голову.

Олег подстрелил молодого кабанчика, Томас умело соорудил вертел, сам жарил, не допуская Яру. Не женское дело жарить мясо на углях, их удел — сковороды. Настоящий мужчина побрезгает есть мясо, приготовленное на презренной сковороде.

Олег собрал камни и выстлал из них широкое ложе на сырой земле, которая к утру наверняка покроется инеем. Пока Ярослава занималась конями, они с Томасом натащили сушин, разожгли добротный костер во всю длину будущего ложа. Нагретые камни, с которых ветками смести пепел, сохраняют тепло до утра. На них можно коротать даже длинную зимнюю ночь, а уж сейчас, в бабье лето, не в тягость будет даже женщине.

Должно быть не в тягость, подумал Томас. Калика поленился положить еще ряд, придется лишь спать навытяжку, либо цепляться друг за дружку, чтобы не скатится на сырую и холодную землю.

После быстрого, но сытного ужина — кабанчика сожрали молниеносно, будто он угодил не трем путешественникам, а в стаю голодных волков, — калика смахнул остатки углей с камней, бросил на них мешки, шкуры.

— Яра, ложись посредине.

— Может, я лучше с краю?

— Придет серенький волчок, схватит за твой нежный бочок. С краю лягу я.

Он и лег первым, подмостил седло под голову, заснул сразу, как упал с дерева. Яра легла вплотную сзади, прижалась щекой к его широкой спине. Слышала, как гремел железом рыцарь, складывал доспехи вблизи костра. Она ощутила его приближение по слабому запаху пота. Странно, он не казался неприятным. Наоборот, в нем чувствовалось нечто надежное, успокаивающее...

Слышала, как он осторожно ложился на теплые камни, сваливался с края, она, желая помочь, сильнее прижималась к калике, давала место. Наконец рыцарь решился обхватить ее руками, она едва сама не предложила это сделать, подгреб ее к себе, вернее, сам подгребся ближе. Она ощутила себя странно защищенной в его руках, словно улитка втянулась в прочную раковину.

Замерев, слышала его горячее дыхание на своей шее. От него пахло потом, кожей и железом, руки обхватывали ее чересчур бережно, словно она была хрупкая, как яичная скорлупа. Она ждала когда его пальцы скользнут выше или ниже, она знает, что сказать зарвавшемуся англу — подумаешь, благородный! — но рыцарь лежал тихий, как мышь, не двигался, и Яра ощутила странное сожаление, что он даже не пытался двинуть ладони к ее высокой груди.