Стоунхендж

Все взгляды, растерянно побежав по залу, наконец отыскали стрелка. Это была золотоволосая поляница, что пришла с рыцарем и каликой. Сняв тетиву, она деловито смотала ее в клубок, сунула в мешочек на поясе. Распрямленный лук привычно занял место за спиной. Она опустилась на лавку и продолжала деликатно грызть крылышко гуся.

В зале началось движение. Убитого ворона стащили на пол, потоптали ногами на всякий случай. Кто-то крикнул, чтобы стрелу не сломили, дорогая.

Возле князя возникли двое гридней с обнаженными мечами. С голодной готовностью смотрели по сторонам, готовые отдать жизнь за любимого князя. Поморщившись, князь отодвинул обоих: не заслоняйте свет, все равно опоздали, дурни. Не сплоховала только женщина... И сидит себе, ест. Будто ничего не стряслось. Или такое для нее привычно?

Томас косился на Яру. Калика, сдерживая усмешку, подался назад — пусть рыцарь подивится настоящей женщине. А что ей еще остается делать, если кони все скачут и скачут, а избы горят и горят...

— Хорошо готовят, — произнесла Яра. — Такую стряпуху беречь надо.

На нее смотрели во все глаза. Острый взгляд князя чуть потеплел:

— Моя жена сама готовит.

— Верно делает, — одобрила Яра. — Готовить — дело серьезное. Это не земли раздвигать мечом."

"— Я передам жене, — пообещал князь. — Она будет довольна.

Томаса раздражали откровенно бесцеремонные взгляды. Его разглядывали, как диковинную обезьяну, едва не совали пальцы в рот, чтобы посчитать зубы. Но еще откровеннее рассматривали Яру: она почти не уступала мужчинам в росте, а здесь собрались богатыри и знатные мужи, и к тому же ее легкий доспех никак не скрывал здоровую женскую фигуру.

Подходили, заговаривали, натыкались на враждебный взгляд заморского рыцаря, отступали с великой неохотой. Томас старался держаться рядом, шепнул:

— Ежели что, только кивни! Я им быстро шеи посворачиваю.

— За что? — удивилась она.

— Ну как... Ходят, глаза пялят...

— А что, — не поняла она, — у меня уже и посмотреть не на что?

— Да нет, я не о том...

Ее лиловые глаза стали вопрошающими. Она старалась понять, а у него язык прилип к гортани — калика бы назвал это иначе. — не мог объяснить, что крещеной женщине надлежит сидеть и сопеть в две дырочки. Ждать, когда за нее решат, за нее поймут. А ее дело телячье — поела и в хлев.

— Мы в чужом краю, — сказал он, сердясь на самого себя. — Надо ушки на макушке.

— Тебе виднее, — сказала она. — А у меня уши на месте.

Пир длился всю ночь, но и утром мало кто уходил вовсе, а чаще просто отлучался на крыльцо или в углы двора. Томас насытился быстро, ерзал, вести степенные беседы не умел и не хотел учиться, часто вставал, ходил защищать Яру, но той всякий раз никакая защита не требовалась, и он разочарованно возвращался обратно.