Стоунхендж

А ты киваешь на этого тупого... этого...

Олег покачал головой. Михаил Урюпинец, герой и подвижник, защитник рубежей, мог бы избрать и кого-то лучше. С его славой богатыря и победителя дракона мог бы взять любую девку, знатную или не знатную. Любой князь отдаст с радостью дочь, только бы иметь такого могучего зятя.

Впрочем, подумал он печально, это он так считает. Вернее, считал тысячи лет, даже заставлял мир двигаться в ту сторону. Но ряд катастроф, срывов, неожиданных провалов заставил усомниться в своей правоте. Человек нелеп, он не делает так, как правильно. Он поступает так, что никогда не угадаешь, в какую сторону свернет и что сотворит. Так что нельзя осуждать ни Михаила, ни... Яру. Хорошо бы понять, почему так поступают. Его не устраивает премудрость вроде «Любовь зла — полюбишь и козла»! Или козу.

Глава 4

Хоть калика сказал, что до пещеры рукой подать, но Яра уже двигалась, почти ничего не видя сквозь завесу соленого пота, что выедал глаза. Ноги стали, как две колоды, на которых рубят самые суковатые поленья, да и то подкашивались, отнимались.

Ее исцарапанные руки хватались за ветви, шершавую кору, иной раз даже за корни, холодные и скользкие, и тогда она не могла понять, идет или уже ползет на четвереньках. А корни освобожденно вздымались из-под толстого зеленого ковра.

Нога подвернулась на ровном, как ей показалось, месте. Она непроизвольно вскрикнула, тут же возненавидев себя за проявленную слабость. Далекая спина рыцаря сразу напряглась, он развернулся, и Яра увидела, как расширились его синие, как озера в летний день, глаза.

Через мгновение он был рядом.

— Что с тобой?

— Нога... — проговорила она сквозь стиснутые зубы. — Да-да, ты говорил...

— Ну и что? — усмешка на его лице была наглая. — Я знал, что такое случится. У моего дяди тоже была корова...

Он быстро опустился, умело осмотрел ногу. В сарацинских городах увечья бывали не только от ран, но и от падений, камней, сброшенных с башен и стен бревен. Он умел различать вывихи, переломы, умел составлять сломанные кости не только в голени, что проще всего, но даже в коленной чашечке.

Ее стопа начала набухать, наливалась темной кровью, синела. Яра смотрела на него сердитыми глазами. Томас улыбнулся волчьей усмешкой.

— Больно?.. Ничего, будет еще больнее.

— Еще бы, — ответила она затравленно. — Давай, глумись! Твое время.

— Да, — согласился он, — это мое время.

Она вскрикнула, потом закусила губу, терпела. Он ощупывал, тянул, вправлял, вслушивался, снова щупал и мял сильными пальцами. Резкая боль сменилась ноющей, но и та медленно растворялась в его ладони. Яра чувствовала снова ту странную теплоту, что начиналась от его пальцев и медленно, как морской прилив растекалась по всему ее телу.