Сто удач и одно невезение

　– Уж больно ты у нас аппетитная, Зиночка! У самый раз!

Такой командировки у Захара еще никогда не было!

Он сказал Зине чистую правду – не уехав, не попрощавшись, и вот же она, рядом, а он уже скучал! И тосковал маетно, и думал постоянно о ней!

Что между ними произошло? Как они умудрились от искрящейся молодой радости, невероятного занятия любовью в одно мгновение переключиться на трудный разговор с абсолютно непонятным итогом? Это она его так послала или он отказался от нее? Что в итоге-то?!

Захар заставлял себя напряжением и окриком волевым не думать о ней, когда работал, но стоило расслабиться, отвлечься – и понеслась!

Чтобы бесконечно не думать про них с Зинаидой, он загружал себя на полную катушку, гонял в хвост и гриву подчиненных, влезал во все дела и мелочи и холодным начальственным тоном таких горчичников раздавал местным руководителям, что те хватались за сердце, валидол и качающееся под задницей кресло!

Сам виноват! То вперед, в атаку, и хочу, аж умираю, а то заднюю включил – страшнова-а-ато! Или она виновата? Вот подавай ей открытость душевную, честность! Ну конечно, она, а кто еще?

Вот, на фига, скажите, нормальной женщине такая жгучая необходимость бескомпромиссной правды?

Насколько проще, легче, мягче потихоньку: я к тебе присматриваюсь, ты ко мне. Оцениваем, приглядываемся, прикидываем возможности своих чувств, рассчитываем, сможем ли в чем-то подвинуться, готовы ли к компромиссам, и хотим ли пускать в жизнь другого человека, и надо ли нам быть вместе.

Его подташнивать начинало, когда он так рассуждать принимался – присматриваемся! Да хрень полная! Права Зинаида, права! Что им там присматриваться, оценивать, осторожничать?

Чудо такое случилось, доверие взаимное! И так легко, и отпадает необходимость что-то из себя выморачивать, рисоваться! Что, Захар Игнатьевич, перепугался?

А кто бы не испугался?! Ёкалэмэнэ!

С утра до поздней ночи, ничего, держался на рабочем энтузиазме, загруженности большой и злости! Но эти ночи в гостиничных номерах!

Чего только не передумал! Ее обвинял, себя обвинял, жизнь обвинял, возраст, обстоятельства, даже Ирину – гневил Бога!

Думал, думал, думал… и хотел Зинаиду страшно! Вот ни одну женщину за всю свою мужскую жизнь так не хотел, видит Господь!

Прокручивал их разговоры, особенно последний, самый больной, в голове сотни раз, соглашался, оспаривал, отвечал мысленно, со временем придумав правильные, красивые и, как ему казалось, убедительные аргументы против. Злился, давая себе нелицеприятные эпитеты.