Стилист

Разве это под силу священнику, который по определению является образцом нравственности, доброты и чистоты? А патер Браун ответил, что он может это сделать. Ему это под силу. Вот и я. Могу даже невозможное. Мне не с чем идти за санкцией на арест. Доказательств нет. Хочешь, я арестую его за кражу? Тут хоть признание есть. Но успеха не гарантирую. Нет оснований его держать под стражей. Преступление не тяжкое, Черкасов вину свою признал, ущерб полностью возмещен, кассеты могут быть возвращены владельцу. Чтобы получить санкцию на его арест, нужно много врать прокурору и долго его уговаривать. Это унизительно, а унижаться я не люблю.

– Что же делать? Его нельзя выпускать, Константин Михайлович. Если он все-таки виновен, то понятно, почему нельзя. А если невиновен, то настоящий преступник насторожится. Он ведь уже знает, что в преступлениях подозревают Черкасова, и теперь должен успокоиться. Он заинтересован в том, чтобы мы считали Черкасова виновным, поэтому он не допустит, чтобы мы догадались о своей ошибке. А это очень важно.

– Почему?

– Потому что, пока Черкасов в камере, настоящий преступник не может никого ни убить, ни похитить, в противном случае мы сразу же сообразим, что арестовали не того. Понимаете? Он сейчас не может себе позволить ни одного преступления. Поэтому, пока Черкасов у нас, мы можем надеяться на то, что ни одного нового трупа мы не получим. Преступник будет беречь своих пленников, если они у него сейчас есть. И не посмеет привести в свою тюрьму больше никого. Я уж не говорю о том, какую сладкую жизнь устроит нам пресса, если станет известно, что мы Черкасова выпустили на свободу. Они ведь уже на триста процентов уверены, что именно он – маньяк, похищающий и убивающий еврейских детей, уговорить их нам не удалось. Так что после освобождения Черкасова они нас вообще с дерьмом смешают. А нам придется это терпеть, потому что, если мы хотим хотя бы как-то остановить этого маньяка, мы не сможем публично заявить, что Черкасов невиновен.

– А откуда они узнают? Ты, что ли, им скажешь?

– Черкасов. Он считает себя незаслуженно и необоснованно оскорбленным и после освобождения тут же побежит в редакции тех газет, которые публиковали сообщения о нем, чтобы потребовать печатного опровержения. И будет прав, между прочим.

– Ясно."

"Ольшанский решительно встал из-за стола и достал из шкафа плащ. Настя вот уже сколько лет не переставала удивляться тому, как этот красивый стройный мужчина умудряется выглядеть нелепым жалким недотепой. Хорошо хоть в последнее время он стал ходить в новых очках с хорошей оправой, а то ведь раньше носил чиненую-перечиненую старенькую оправу, в которой был похож на пенсионера-бухгалтера из послевоенных фильмов.

– Поехали, я сам с ним поговорю, – сказал он, застегивая плащ.