Стилист

* * *"

"После задержания Михаила Черкасова работа по сбору сведений о нем пошла намного быстрее, потому что теперь можно было не бояться его спугнуть. И чем больше таких сведений набиралось, тем яснее Настя понимала: «Это не он». К исходу третьих суток, когда пришла пора решить вопрос о том, должно ли задержание плавно перейти в меру пресечения в виде содержания под стражей или Черкасова надо отпускать, для Насти все было уже очевидным.

Дело Черкасова вел следователь Ольшанский. Для него, получившего материалы уже после задержания, вопрос о виновности Черкасова выглядел несколько иначе, нежели для оперативников, которые долго и мучительно подбирались к установлению личности подозреваемого. Насколько Юре Короткову трудно было свыкнуться с мыслью о том, что Черкасов невиновен, настолько Константину Михайловичу Ольшанскому было очевидно, что никаких доказательств причастности Черкасова к исчезновению мальчиков нет. Кроме того, хотя он и ценил Анастасию Каменскую достаточно высоко, в нем не было той безоглядной веры в ее непогрешимость, как у Короткова.

– Может быть, ты переборщила, Каменская? – спросил он, когда Настя приехала к нему в прокуратуру. – Может быть, нет никакого дела еврейских мальчиков, а есть каждый отдельный случай со своей отдельной историей?

– Константин Михайлович, вы и правы, и не правы. Дела еврейских мальчиков действительно нет, тут я с вами полностью согласна. Но то, что действовала одна рука, – также несомненно. Во всем этом есть что-то, чего мы не понимаем или не знаем. Ключ ко всему. Вот, взгляните. – Она положила на стол перед следователем девять фотографий погибших юношей, а рядом – десятую, снимок итальянского киноактера.– Черкасов признал кражу и эпизод с Бутенко. Актер и Бутенко – одно лицо. Более того, нам известна еще одна длительная любовная связь Черкасова с мужчиной точно такой же внешности. То есть его склонность к такому типу несомненна. Это уже не просто склонность, а маниакальная зависимость. Вы можете поверить, что в это же самое время в том же самом городе появился мужчина-гомосексуалист, испытывающий болезненную тягу к таким же точно юношам? Да при этом и Бутенко, и остальные мальчики погибают от передозировки одного и того же препарата. Вы сами-то можете в это поверить?

– Могу, – хмыкнул Ольшанский. – Я – как патер Браун у Честертона. Помнишь, его спросили, как же он догадывается, что и как совершил преступник. Ведь для этого нужно как бы стать самим преступником, перевоплотиться в него, начать мыслить и чувствовать так же, как он. То есть на какое-то время стать таким же безнравственным и порочным, как сам преступник.