Путешественница. Книга 2. В плену стихий

Я много думал о женщинах, об их красоте и грации, цветущей, как лотос, плывущей, как молочай на ветру. О мириадах присущих только им звуков, иногда подобных щебету рисовки, иногда — нежным соловьиным трелям, но иногда и вороньему карканью, — добавил китаец с улыбкой, превратившей его глаза в щелочки и вызвавшей смех у слушателей, — но я любил их даже тогда. Все мои стихи были посвящены женщине. Иногда какой-то определенной госпоже, но чаще женщине как таковой. Абрикосовому вкусу ее грудей, теплому аромату ее сосков, когда она пробуждается поутру, нежности лобка, наполняющего вашу руку, как спелый сочный персик.

Фергюс, шокированный услышанным, закрыл руками уши Марсали, но остальные подобной стыдливости не выказали и внимали с интересом.

— Неудивительно, что этот малый считался у них хорошим поэтом, — одобрительно заметил Риберн. — Конечно, это все по-язычески, но мне нравится.

— Да уж, заслуживает красного помпона на шапке, это как пить дать, — согласился Мейтленд.

— Я уж подумываю, не стоит ли малость подучить китайский, — подал голос помощник шкипера, глядя на мистера Уиллоби с новым интересом. — А есть у него эти стихи?

Джейми помахал рукой, призывая слушателей к молчанию, — к тому моменту здесь собрались почти все свободные матросы.

— Я бежал в ночь фонарей, — продолжил китаец. — Это великий праздник, когда улицы заполняют огромные толпы, в которых ничего не стоит затеряться. С наступлением сумерек, когда, собственно, и начинаются торжества, я облачился в одежды странника.

— Это вроде паломничества, — пояснил от себя Джейми. — Они совершают путешествие к дальним гробницам предков, облачившись в белые одежды: у них это цвет траура.

— Я покинул свой дом и без затруднений пробрался сквозь толпу, неся в руках купленный мною анонимный, без указания моего имени и места жительства, фонарь. Караульные били в бамбуковые барабаны, многочисленные служители огромного дворцового комплекса — в гонги, а над дворцовыми крышами взлетали и вспыхивали великолепные фейерверки.

Воспоминания окрасили маленькое круглое лицо грустью.

— Это было наиболее подобающее прощание для поэта — бежать безымянным, под громовые звуки торжества и ликования. Минуя стражу у городских ворот, я в последний раз оглянулся на сияющие пурпуром и золотом дворцовые крыши, казавшиеся дивными цветами, распустившимися в волшебном и отныне запретном для меня саду.

Ночью И Тьен Чо проделал свой путь без происшествий, но днем едва не попался.

— Я совсем забыл про свои ногти, — пояснил он, вытягивая маленькую руку с короткими пальцами и обстриженными под корень ногтями. — Все мандарины в знак того, что им не приходится заниматься физическим трудом, носили длинные ногти, и мои были длиной с фалангу пальца.