Путешественница. Книга 2. В плену стихий

— Ты правда считаешь, что там можно будет заработать на жизнь типографским делом? Там что, есть большие города? Это ведь только в городах с многочисленным населением возникает надобность в печатниках и книготорговцах.

— Уверена, это было бы возможно. В Бостоне, Филадельфии… В Нью-Йорке, думаю, пока еще нет. Может быть, в Уильямсбурге. Точно не скажу, но там наверняка есть несколько населенных пунктов, достаточно больших, чтобы у них возникла надобность в типографии. Особенно это касается портов.

Мне вспомнились набранные крупным текстом объявления, оповещающие о датах погрузки, разгрузки, прибытия и отбытия судов о местах, где покупатели могут приобрести колониальные товары, а сошедшие на берег моряки отдохнуть и развлечься так, как того просит душа. В Гавре ими были обклеены стены каждой припортовой таверны.

— Ну, — Джейми задумчиво хмыкнул, — если бы нам удалось это устроить…

Он засунул дольку в рот и принялся неторопливо жевать.

— А как насчет тебя? — неожиданно спросил он.

Его глаза сосредоточились на моем лице.

— Подходит ли это тебе — отправиться в такое место? — Джейми снова опустил глаза, старательно отделяя следующую дольку. — Ведь у тебя есть и свое дело, а? — Он снова взглянул на меня и криво улыбнулся. — Я еще в Париже усвоил, что не могу удержать тебя от этого. Вопрос в том, сможешь ли ты быть целительницей в колониях.

— Думаю, что смогу. В конце концов, больные и раненые встречаются везде, куда ни отправишься, — медленно ответила я и посмотрела на него с любопытством. — Ты очень странный мужчина, Джейми Фрэзер.

Он рассмеялся и проглотил остаток апельсина.

— Странный, вот как? И что ты под этим подразумеваешь?

— Фрэнк любил меня, — медленно произнесла я. — Но во мне были… некоторые стороны, что ли… с которыми он не знал, что делать. Нечто такое, неотделимое от меня, чего он не мог понять, а может быть, это просто его пугало. Ты — совсем другое дело.

Он склонился над следующим апельсином, ловко очищая кортиком кожицу, однако от меня не укрылась легкая улыбка, тронувшая уголки губ.

— Нет, англичаночка, в тебе меня ничто не пугает. Точнее, пугает, но только одно: как бы ты не погубила себя своей неосторожностью.

— Меня, между прочим, пугает в тебе то же самое, но, по моему разумению, с этим все равно ничего нельзя поделать.

— И ты считаешь, что раз с этим ничего не поделаешь, то не стоит и волноваться?

— Никто не говорит, что не стоит волноваться, — или ты думаешь, что я не волнуюсь? Но ведь ты и правда ничего не можешь поделать.

Он явно хотел выразить несогласие, но потом передумал, снова рассмеялся и сунул мне в рот дольку апельсина.

— Может, и так, англичаночка, а может, и нет. Но я живу на свете уже достаточно долго, чтобы понять, что на самом деле это не столь уж важно.