Стервятник

Иногда пересуды оказываются сильнее обвинений… Причем, извини за цинизм, твое положение, если у тебя найдут в кармане полсотни тысяч баксов, будет гораздо хуже моего. Мне не придется объясняться, а вот тебе…

– Это намек? – угрюмо спросил он.

– Бог с тобой, Родик! Ты сегодня просто несносный. Трудный день?

– Говорю же, поверил в честное купеческое слово…

– Которое никто и не собирается нарушать. Я только хочу, чтобы ты вошел в мое положение… – Она ослепительно улыбнулась. – Родик, я была с тобой в чем-то неискренней?

– Нет, – вынужден был он сказать.

– Я в тебя вселяла какие-то надежды? Обещала нечто вовсе уж невероятное? Наконец, позволь тебе напомнить, ты первый об этом заговорил, и никак нельзя сказать, будто тебя сбила с пути истинного инфернальная дива… Ведь правда?

– Я тебя и не обвиняю ни в чем. – Он никак не мог прогнать зудящее раздражение, чувствовал себя словно бы обворованным. – Просто думал, что сегодня…

– Потерпи, – сказала она серьезно, глаза вновь стали чистыми, как ясное весеннее небо. – Все оказалось чуточку труднее, но это не смертельно. Через пару недель обязательно найду способ снять нужную сумму, не привлекая внимания.

– Через пару недель я уеду из города. Навсегда."

"– Значит, постараюсь управиться раньше. Иди сюда. – Она похлопала по обширной кровати узкой ладонью, казавшейся какой-то иной без всегдашнего брильянтового сверкания. – Как я ни храбрюсь, мне, между прочим, холодно и одиноко. Тебе не понять – ты мужик. Какой бы спившейся скотиной дражайший ни был, все же прожили вместе немало лет, а «вдова» – слово всегда печальное, без поправки на обстоятельства…

Родион присел рядом, утонув в ненавязчиво-нежном облаке ее горьковатых духов. Осторожно обнял обнаженные плечи. Она и в самом деле казалась угнетенной нешуточными переживаниями, и сердце у него помаленьку отмякло. Ее колдовское обаяние было сильнее, чем представлялось.

– Я бы тебе предложила одну глупость, – сказала она тихо. – Но ведь не согласишься?

– Принцем-консортом? – усмехнулся он. – Нет уж…

Ирина отрешенно положила его ладонь себе на грудь, скрытую лишь тончайшим бархатом, полузакрыла глаза:

– Я наклонюсь над краем бездны, и вдруг пойму, сломясь в тоске… – Ее голос звучал невероятно устало. Не освобождаясь из объятий Родиона, она стала медленно откидываться назад, и он поневоле опускался вместе с ней. – Там было еще что-то, не помню, вот досада. Люби меня светло… Что-то то ли гасло, то ли взошло… – и открыла глаза, отсвечивающие легким безумием. – Вот и люби меня – такую…

Поддаваясь страсти, он так и не понял, был ли в ее словах двойной смысл.