Статус: все сложно

Ты ждал меня, но сам так и не взял телефон в руку, чтобы набрать мой номер и услышать меня. Ты просто трус, Глеб Навицкий.

– Значит, все-таки играем, – улыбки на лице уже нет, смех тоже прекратился.

– Да.

Глеб снова подходит к своей машине и облокачивается на капот. Ровно та поза, в которой я его и увидела.

– Почему я не позвонил… Честно, Мила, я и сам не могу ответить на этот вопрос. Ты, наверное, права, я трус, – он смотрел перед собой и никуда не отводил взгляд, словно вспоминал те дни и месяцы, – я тебе говорил тогда, у озера, что первые дни я не помню. Точнее, они слились для меня в один длинный и серый день. Я ничего не чувствовал. Словно меня лишили этого. Было странное ощущение. Мне казалось, я даже не ощущаю боли. Я как-то сидел вечером в зале. Было уже темно, а я даже не хотел вставать и включать свет. Был дома один, как всегда, – он ухмыльнулся грустно.

Мне захотелось подойти и обнять его. Он был таким же одиноким, как и я в Париже. А потом набираюсь смелости и правда делаю эти два маленьких шага, чтобы встать рядом и взять его руку. Она горячая, как тогда, четыре года назад. Но сейчас кажется сильнее и почему-то больше. Глеб не вырывает ее, а только крепче сжимает мою. По телу проносится тепло. И маленькие лучики счастья.

– Не знаю почему, но мне так захотелось раздавить этот бокал в руке. Там на дне еще плескалась пара капель виски. Марат его так и не попробовал. Я ему обещал, что на его день рождения обязательно принесу бутылку коллекционного. Стащил бы у отца и принес. Тот бокал я раздавил в своих руках. Осколки были крупными, хотя я думал, разлетится все на мелкие осколки, как песок. Но нет. Один так и остался в моей руке, – он забрал свою правую руку, чтобы развернуть ее внутренней стороной и показать небольшой шрам. Я почувствовала его, когда держала за руку. У него тоже были свои отметины, которые говорят о наших ошибках. – Но я не чувствовал ничего. Боли не было. Кровь капала на белый ковер, а все, о чем я думал, что маму это расстроит, – снова грустная улыбка."

"Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза. Передо мной тот парень, молодой Глеб, как он сидит в кресле, прикрыв глаза, а в руках у него бокал с толстыми стенками и карамельной жидкостью на дней. Он грустный и одинокий, никому не нужный. Мое чувство вины сейчас взметнулось до небес.

Глеб позволяет мне положить голову на плечо, а потом снова берет мою ладонь. Он разглядывает ее, внимательно так, изучает.

– Я не помню, сколько недель я провел в таком состоянии. Меня только изредка проверяли, приносили поесть. Представляешь, я даже не чувствовал вкуса еды, – Глеб поворачивает голову в мою сторону, что наши губы стали непозволительно близко. Я борюсь с желанием докоснуться до них. И отчего-то знаю, что Глеб чувствует тоже самое.