Старая дева

— Найдешь мне плотника, который такой флигель поставит.

— А срубом, барышня, оно долговечнее будет, — поправил меня Лука.

— Значит, сруб.

Я ни черта в этом не понимаю, и пусть риск, что меня снова попробуют надуть, существует, и немалый, проще принять уже этот проклятый риск. Я не смогу подложить соломки под каждый свой шаг — шаг человека, который ни дня в своей жизни не жил в деревне. Допустимые потери в финансах — знакомо, когда ты планировал собрать полный зал, но аудитория резко предпочла иные траты при, тем не менее, демонстрации полной лояльности очередному исполнительскому бренду.

«Сколько водителю ни плати, а хоть пятьдесят литров солярки украсть ему надо позволить», — говорил старый друг моего отца. Был ли то мифический рефлекс, приобретаемый вместе с навыками управления грузовым транспортным средством, или друг отца шутил, не шутя, но я решила довериться чужим шишкам. Набивать новые я сейчас себе не могу.

Подводы, которые прислал графский приказчик, я застала и деньги за продукты получила из рук в руки. Немного, но каждый грош на счету, Никитка крутился тут же, то и дело бросала на меня выразительные взгляды Анна, и так как у меня появился размен, я вручила Луке десять грошей: купить подарки сынишке плюс пару новых рубах самому Луке и Анне отрез на платье.

После обеда явился Павел Юрьевич. Вероятно, это было его собственное «после обеда», потому что день шел к вечеру, Лука обещал с утра же отправиться договариваться насчет строительства, «а пока, барышня, сами знаете, что мне сделать повинно», и загадочно кивал в сторону, наверное, старого схрона. При появлении сосновского барина Лука выпятил грудь и, получив мои наставления, повел его смотреть на картины.

Я ждала их в зале. Анна, ко мне заметно подобревшая — но было ли это вызвано деньгами на отрез или тем, что я вышвырнула Авдотью? — накрывала на стол. Когда я велела ей поставить прибор для Луки, она чуть не выронила кувшин с молоком.

— Не стой, рот раскрывши, — проворчала я. — Неси живо. Лука — моя правая рука. А кто сидеть с моей правой рукой за одним столом не желает, тот и дел никаких со мной не будет иметь.

Лука не пожелал оставлять меня в Сосновке наедине с Павлом Юрьевичем — значит, были на то причины. И я решила: была не была, всем, кому мои выходки не по нраву, знают, где парадная дверь моего дома.

Но я ошиблась в прогнозах поведения Павла Юрьевича. Да, старому дворянину сидеть за одним столом с мужиком было, мягко говоря, некомфортно, не сказать — оскорбительно, но он старался не подавать виду. Рядом на полу возвышались стопкой десять картин, перевязанные пеньковой веревкой; передо мной лежали семнадцать тысяч ассигнациями; Лука деликатно стряхивал крошки с бороды, а Павел Юрьевич не столько ел, сколько сверлил взглядом Око.