Старая дева

Седой как лунь, глаза бесцветные, лицо в глубоких морщинах, руки в пятнах. Больше восьмидесяти, но это на мои, более привычные мерки, здесь можно смело сбросить как минимум десять лет, чтобы получить престарелый возраст.

— Что вам, дедушка? — громко и очень отчетливо спросила я. Старик вздрогнул, словно проснулся.

— А, Елизавета Григорьевна, мое почтение. Да не кричите вы так, я не глухой. — Он, опираясь на трость, тяжело прошел через приемную в кабинет, по-хозяйски распахнув дверь, а я гадала — держать прислугой стариков умно или жестоко? Они чувствуют себя нужными или заслужили уже покой и завалинку под лучами солнца? — С чем пожаловали? Гляжу, Око на вас, так, может, в цене наконец сойдемся? Даю прямо сейчас вам тридцать тысяч.

Глава девятнадцатая

Зачем тебе Степанида, еле удержалась я от неуместного хохота. Разве что в придачу к золотой безделушке? Из тебя же песок сыпется, старый ты хрыч! Или Андрей попытался меня, как и прочие, обвести? Было бы странно, если бы он оказался единственным, у кого за пазухой нет ничего, кроме горячего сердца и искренней боли за родную душу.

— И бабу? — прищурилась я, наконец тронувшись с места, и прикусила язык, но что вырвалось — то вырвалось. Скверно, мое приподнятое настроение — совсем не хороший знак, стресс становится неуправляем на фоне гормонов… Да, Павел Юрьевич — человек дела, и кабинет его выглядел заманчиво даже из приемной. Я прошла, Лука остался стоять. Может быть, не дело мужика торчать в барских кабинетах. — Степаниду?

— Зачем она мне? — пожал плечами Павел Юрьевич, то ли не поняв, то ли сознательно не оценив мою шутку ниже пояса. В моей прежней жизни она прозвучала бы именно так, сообразила я, а здесь баба — всего лишь замужняя крепостная, никакого скрытого смысла. — Своих людей не знаю куда девать. Впрочем, говорят, брат ее все терзается, так отдадите Степаниду — добавлю еще тридцать грошей. Я ей дело найду как-нибудь.

Бизнесмен. Ничего лишнего. Если еще и ничего личного — возблагодарю Премудрейшего."

"— Тридцать грошей меня не спасут, Павел Юрьевич. — Я села: кресло было простым, но невероятно удобным. Глубоко вздохнула, на самом деле пытаясь прийти в себя, но притворяясь, что притомилась с дороги. — Тридцать тысяч грошей — цена хорошая, но вы же сильно мне переплатите. Почему?

Старик стариком, но взгляд у него цепкий.

— Вы ли это, Елизавета Григорьевна? — с холодной усмешкой спросил он. — В прошлый раз вы стонали, что Око — память фамильная, а внутри шла борьба между жадностью и глупой гордостью.

— А сейчас я хочу узнать, почему вы так жаждете заполучить вещь, цена которой раза в три меньше.