Станешь моей победой

 — Дай пройти… Пожалуйста, — голос едва до писка не срывается.

— Залетай, говорю, — не сдается Мирон и, выбросив на асфальт сигарету, смотрит на меня так, что сердце тут же совершает остановку. Прямо в глаза. С вызовом. Я же от его сумасшедшей энергии всем телом содрогаюсь.

Не смотреть, не растворяться, не чувствовать…

— Слушай, не знаю, что ты задумал, но… но… — тарахчу, не скрывая раздражения.

— Ты станешь моей победой! — неожиданно и весьма уверенно заявляет Савельев. — Моей… — и, спрятав глаза за темными очками, со свистом срывается с места.

Это что, первоапрельская шутка?

«Ты станешь моей победой!»

Мой организм прекращает работать. Просто отказывают все жизненно важные функции. Я не дышу, не моргаю. Полностью обесточена. Стою с открытым ртом и провожаю взглядом отдаляющуюся машину, пока она не скрылась за поворотом.

«Моей победой…»

«Моей…»

Сознание кружится в каком-то вихре. Все внутренности трещат по швам, и мне с трудом удается сохранить оболочку целой. Разорвет же, уничтожит…

Раз за разом прокручиваю в голове слова Мирона. Они, словно самый опасный яд тут же проникли под кожу, опалили каждую жилу, каждую клетку, поражая сердце. Мне срочно нужен кардиостимулятор!

И знаете, что самое страшное? Чем чаще Мирон оказывается рядом, терзая, нарушая мои границы, тем больше я в нем растворяюсь. Он искусно играет на контрасте чувств, лишая меня возможности думать о чем-то отвлеченном, не позволяет потерять к нему интерес.

Дурак! Дурак! Дурак!

Несколько часов бесцельно брожу по городу, восстанавливая жизненный ритм работы организма. Убеждаю себя, что не стоит зацикливаться на словах Савельева, вот только переключиться ни на что другое не могу.

А вернувшись домой, меня второй раз за день подрывает…

— Это все твоя вина! Если бы ты не шастала по многочисленным мастер-классам и уделяла больше времени воспитанию нашей дочери, ничего бы не произошло! — кричит отец не своим голосом.

— Ты не имеешь права меня в этом обвинять! Это тебя целыми днями дома не бывает! Ты даже ночуешь на работе! — парирует мама, отбиваясь на повышенных.

Становится жутко. Я всего пару раз слышала, чтобы они так ругались. Но тому были веские причины. А сейчас, что произошло?

Внутри все задрожало. Дыхание стало учащенным, поверхностным. И накрывает какое-то нехорошее предчувствие.

Снимая верхнюю одежду, иду на кухню, где застаю маму всю в слезах. Она сидит на стуле, склонив голову, а над ней, словно голодный стервятник, кружит отец. Размахивая руками, он обвиняет ее в безответственности, в том, что она плохая мать, кричит дурниной, упрекая в халатности.

— Что случилось? — спрашиваю несмело, замирая в дверном проеме. До побелевших костяшек сжимаю лямку сумки и нервно кусаю щеку изнутри.