Стальной призрак

Цепи солдат сильно поредели, замер на месте один из бронетранспортеров, видимо, осколки поразили водителя. Офицера с пистолетом в руке уже не было видно.

А за спиной, со стороны реки, уже громыхали залпы батарей. Шелест над головой, еще, еще! И тут же возле высот и в немецких цепях стали рваться снаряды. Немного, с большим разбросом. Из-за разрывов не слышно было пулеметной стрельбы, но Омаев и Васютин с расстояния в 60–80 метров косили тех, кто пытался подняться.

Немцы попятились, потом побежали, хотя в цепи снаряды почти не рвались. Теперь ураганный огонь открыли немецкие батареи. Они стали бить не по позициям красноармейцев, а по крайним развалинам, до которых их пехота даже не дошла. Кто-то понял, что ведется корректировка огня советских батарей, когда первыми же выстрелами был нанесен сильнейший урон атакующим.

Через час, пробравшись через развалины, в окоп боевого охранения приползли корректировщики. Молодого паренька притащили на плащ-палатке с окровавленной грудью. Лукьянов сморщился, как будто больно было ему.

– Петька… – прошептал младший лейтенант и покачал головой. – Как же так…"

"Обстрел передовых позиций немцы перенесли на нейтральную полосу, где стояли танки. Снаряды разносили в пыль остатки строений, груды битого кирпича и бревен – все, что было разрушено во время предыдущих боев.

Лукьянов отправил своих бойцов ползком и снова улегся грудью на бруствер рядом с пулеметчиком.

– Уходите, – предложил Соколов.

– Твоих подождем, – отрезал артиллерист.

Через два часа танкисты попадали на лежаки в отведенной им землянке.

В полосе обороны советских частей и на всем протяжении нейтральной полосы строений почти не осталось. Немцы методично уничтожали все здания, которые мешали стрельбе прямой наводкой, которые могли использоваться как наблюдательные посты или посты корректировщиков. Любое строение, каким бы удобным для размещения личного состава оно ни было, теперь становилось источником опасности, целью для немецких артиллеристов.

– Вот это мы им сегодня всыпали! – возбужденно говорил Началов, стягивая через голову гимнастерку, нательная рубаха на его спине была мокрой, хоть выжимай.

Омаев и Васютин принялись разбирать для чистки пулеметы, но тут откинулся в сторону брезент, и двое бойцов внесли в землянку армейские термосы. Соколов приказал всем умываться, есть, потом чистить оружие и спать. А сам отправился к командиру батальона, где уже находился Лукьянов.

Шаронов о чем-то горячо спорил с артиллеристским разведчиком. Когда вошел Алексей, оба как будто облегченно вздохнули.

– О чем спор? – спросил Соколов, вешая на гвоздь пилотку.

– О втором акте этого спектакля, – устало объявил Лукьянов.