Поле сражения

Родные убитых остались поголосить и поровней сделать руками холм, припадая к непривычно длинной косой могиле.

Остальные потихоньку расходились, замешкались только те, кто хотел потом рассказать соседкам, как плакали жёны и матери. Ребятишки подбирали стреляные гильзы и свистели в них.

Вдруг в городке сначала тихо, потом всё нарастая низким звуком, загудел на звоннице колокол:

– Бамм! Ба-амм! Баммм!

Тревожно и жутко было слышать этот звук, не улетавший ввысь, а катившийся по земле волною, чтобы разбиться здесь о Моряну и застыть на лицах людей.

– Бамм! Ба-амм! Баммм!

– Никак пожар? – всполошилась нарядная бабёнка из зрителей. – Ой, побегли, горим!

– Да не ори! По убиенным звонят, – перекрестился дед Игнат.

– Нет, нет – пожар! Народ зовут. Побегли!

Многие из тех, что ушли от Моряны раньше, были уже у церкви. Задирали кверху головы, гадали, кто этот смельчак, взявшийся отзвонить убитых, признавали в звонившем отца Анисима и ахали:

– Осрамил батюшка священный сан – на колокольню сам попёрся!

– Поп рехнулся. Вот беда!

Подскакали к церкви казаки, закричали, призывая звонившего слезть, но тот не мог их услышать.

Обрюзгший бородатый поп в синем подряснике бил и бил в большой колокол, не видя и не слыша, что творится внизу.

Толстомордый безусый казак, похожий на бурята, видно, из забайкальских гуранов, выстрелил из карабина в малый колокол.

– Дзинннь! – отозвался на удар пули колокол.

Отец Анисим удивлённо взглянул на него, а потом посмотрел вниз, на паперть.

– Что-о? Страшно-оо? То-то, ироды! – закричал поп сверху. – Бог услышит! Не простит разбою! Трепещите, нечестивые!

– Тресь! – хлестнул выстрел.

Сложившись перочинничком, отец Анисим дошёл до края подколокольного настила и кувыркнулся вниз.

– Бей, бабы, казаков!

– За мной, рысыо-уу!..

Сбили казаки двух баб, ускакали.

К мёртвому попу не пробиться.

Быть беде. Нечто можно стрелять по божьему храму?

Не к добру это. Тяжкий грех.

Не продержится долго эта власть. Судный день грядёт. Готовьтесь, люди!

Кончалось в Приленске лето восемнадцатого года. Проплакали ненастья – после ненастья три ненастья, ударили утренние заморозки – после инея три инея. И пошла гулять по окрестностям ровная румяная осень.

Началась она в огородах у журавлиных колодцев, запахла спелой огородиной – укропом, вымахавшим в пояс, капустным горьким листом, белобокими огурцами на сопревших навозных грядах, терпким запахом буйной картофельной ботвы.

Прошлась осень по росистой поскотине под трубный, далеко слышный рёв скотины и задержалась на опушке леса, меняя травы зелёные на коричневые, а листья на жёлтые, в каплях ртутной росы. Вон и боярка кроваво закраснела в лиловой листве, вспыхнула червонными флагами осина, затемнели чёрной зеленью сосны.

Пустеет в это время городок.