Поле сражения

Красильников, взвинченный ночным взрывом в казарме, упрямством местных начальников и инцидентом с Машариным, торопился закончить расстрел и убраться отсюда. Утром он потребовал дополнительных арестов, чтобы немедленно рассчитаться за покушение на жизнь станичников, но Черепахин с Силиным убедили его, что бомбу взорвал кто-то из его же казаков, успевших до одури надраться самогону и устроивших меж собой драку. К тому же взрыв не причинил никому вреда, поскольку граната взорвалась под окном и в казарме только высадило стекла.

– Я не собираюсь губить здесь казаков из-за вашей любви к большевикам! – кричал атаман в ответ на просьбу не торопиться с казнью. – Сейчас же расстреляю всю тюрьму и уеду. А вам не поздоровится, голову даю!.. Я всё расскажу!

Казаки разделяли его нетерпение, хотели живее добраться до какой-нибудь деревни, где нет начальства и можно основательно опохмелиться и порезвиться. Они лениво слонялись по тюремной ограде, дожидаясь, когда солдаты закончат копать на месте расстрела ров.

Наконец оттуда пришёл солдат и доложил, что всё готово.

Арестованных вывели, построили.

Красильников прошёлся вдоль шеренги, пересчитал.

– Двадцать восемь, – сказал он Черепахину.

Тот утвердительно кивнул.

– А может, и комиссаров сюды пристроим, заодним чтоб?

– Комиссаров отправим в Иркутск, – зло сказал Черепахин.

– Ну, хрен с тобой, – согласился Красильников. – Поехали!

Казаки погнали узников к подножью ближней горы Моряны.

Возле горы народу много – с утра милиционеры ходили по избам, собирали.

Завидя казаков и шедших меж конными смертников, бабы истово закрестились:

– Помилуй их, Господи, и спаси!

– Даруй им жисть человеческую.

– Заступись, Пресвятая Дева…

– Так и надо их – с корнем! – чтоб знали.

Злые до бледности стояли в толпе мужики. Только ребятишки носились, лезли повыше на гору, ожидая увидеть что-то необычайное, любопытное до жути.

Заголосили родственники местных совдеповцев.

Нюрку Тарасову две соседки держали под руки, чтобы не сомлела или не выкинула чего, а позади стоял ещё и Фролка, чтобы при случае помочь ей. Но она стояла тихо, только дышала учащённо, и глаза были дикие, неподвижные.

Утром её на свидание с отцом Грабышев не повёл, хотя она и совала ему целых две зелёненьких. И передачу не взял.

– Расстреляют их после обеда, – сказал он. И пояснил: – Казаки заторопились. Кто-то бонбу подсунул под казарму, вот и заторопились, забоялись. А так пожил бы твой батя ишшо. Ты принеси ему рубаху чистую, христьянская всё же душа, я передам. Не за трёшку, за целковый передам. Чай, у меня сердце тоже не ракушка… – и он громко высморкался в руку.

Как прибежала Нюрка домой, не помнит.