Спрингфилд [СИ]

Ну че-нить ультра тупое.

— Типа че? — спросил Матвей.

— Ну ты там рассказывал, как рептилоиды там… Короче, напишем песню, как рептилоиды прилетают и дают пизды Владимиру Соловьеву. Бля, я так мечтаю дать пизды Соловьеву!

— Разъеб. Мне нравится, — сказал Леха.

— Тут звук плохой, — ответил Матвей.

— Какая разница? Это чисто нам так поржать и в «контик» залить, — сказал я.

— Не, я так не готов, — ответил Матвей.

— Я не хочу стать одним из тех чуваков, про которых пишет «Медуза».

— Зато мы хоть кем-то станем.

В моей голове возник счетчик судного дня до момента, когда я защищу диплом и за неимением ничего буду вынужден уехать к матери.

Мы немного позависали и папа Лехи принес нам чай и что-то похавать, и я тайно злился, что у меня нет такого отца, как у Лехи. Я был счастлив в этом доме, ведь здесь, в подвале дома чужой семьи, я мог представлять себя своим. А потом мы шли пить колу в темнеющую степь.

Матвей любил музыку и часто ее включал, причем подбирал очень точно, из-за чего я чувствовал себя в кино. Еще он очень любил грустить.

Весна была ранняя, быстро сошёл снег и в конце апреля уже было тепло. Когда мы стояли в поле, он включил midwest-emo группу American football. Я сказал ему:

— Мы будто в Штатах. На Среднем западе.

— Мы и есть на Среднем западе. Только России.

— Но здесь никогда не жили чероки. Только какие-нибудь печенеги. Татищев писал, что это дикое поле. Неясно, зачем вообще здесь сделали город.

— Чтобы мы в нем залипли, — ответил Матвей.

— Хочу уехать в Штаты, угнать пикап, украсть дробовик, ездить по Аризоне и грабить реднеков.

— Ну это же просто… Так, просто…

— Че с тобой опять началось?

— Ниче. Мы просто в Тольятти.

Я не любил, когда в калифорнийце Мэте мерцала русская тоска.

— Бля, я готов стать кем угодно, лишь бы уже кем-то стать, — говорю. — Как думаешь, а Леха не би?

— Би не би, поймал — еби, — ответил Матвей и потрогал мой мизинец своим.

— Хочу звать это место долиной Чероки.

— Схороните моё сердце у Вундед-Ни, — сказал Матвей.

— Есть такой фильм. Про индейцев Северной Америки. Там еще Соки играла из «Настоящей крови».

— Они боролись за себя и умерли, — заключил Матвей.

Мы еще недолго постояли в траве и отправились на последнюю маршрутку в Самару. Мэт уснул у меня на плече, а я сделал вид, что тоже сплю и не замечаю.

Уже ночью, разойдясь по общагам, я написал ему «Вконтакте»:

АНДРЕЙ. 02.23. Спишь?

На меня с аватарки смотрел спецназовец в розовой толстовке с надписью «USA army» и в краповом берете. С ним здоровались однополчане, а он растерянно смотрел в сторону, будто не понимая, что происходит и почему они не в розовом.

АНДРЕЙ. 02.23. Че делаешь?

МАТВЕЙ. 02.24. Ниче. Ебу себя. Не могу уснуть. Утром зачет.

АНДРЕЙ. 02.24. Говно. Ну зачет ерунда, не экзамен.

МАТВЕЙ. 02.24. Блин. Зря я военку бросил. Я ее ненавидел.