Спорим, тебе понравится? (СИ)

Я боюсь свою мать!

И она в этот самый момент стоит надо мной и высверливает в моём черепе дырку, чтобы без анестезии сделать трепанацию, а затем без дополнительной термической обработки сожрать мои мозги.

— Истомина, — выговаривает она, и я, вздрагивая, покрываюсь с ног до головы противными мурашками, — веник этот безобразный выбрось в урну.

— Но...

— Сейчас же! — рявкает она и под мерное перешёптывание одноклассников разворачивается и сердитой, чеканной походкой направляется к своему рабочему столу.

А там снова, прищурившись, смотрит на меня, в ожидании того, когда же я всё-таки выполню её приказ.

Вот только это мои цветы. А она мне сейчас не мать, а всего лишь педагог в этих стенах. А ещё, не нужно забывать, что я нахожусь в классе, под завязку набитом учениками, а не дома, где никто не увидит и не услышит материнские методы дрессировки. Именно поэтому я встаю, беру из шкафа высокую вазу и водружаю туда ни в чём не повинные цветы.

Всё равно мне прилетит по шапке. Гулять так гулять!

Разворачиваюсь и, не поднимая головы, возвращаюсь за свою парту, чувствуя на себе всеобщий интерес и изумление, а также стрелы материнского недовольства, что уже изрешетили моё бренное тело.

— Истомина? — мать говорит тихо, но я-то знаю, что она вся изнутри клокочет от ярости.

Вот только не успеваю я даже рот открыть, чтобы ответить ей, как в наш разговор неожиданно встревает Дина Шевченко и резонно задаёт вполне себе уместный в данной ситуации вопрос:

— А почему она должна выбрасывать эти цветы, Алевтина Петровна?

— Я уже сказала! Мы находимся в стенах учебного заведения, а не...

— А не где? — оборвала её на полуслове бывшая подруга, и я изумлённо воззрилась на девушку. — Вам первого сентября тоже цветов надарили, так и что? Дашку Александрову, вон, — и Дина кивнула на первую парту, — в прошлом месяце тоже букетами завалили в честь дня рождения. И её парень с параллели тоже — Виталька Кузьмин.

— А что в феврале начнётся, числа четырнадцатого? — хохотнул кто-то.

— Да, да, тут всех девчонок задарят и не только цветами, — ещё кто-то подключился к возражению, и класс загудел, словно рой шершней, осуждая нелогичное и неадекватное поведение учителя.

И где-то тут до меня и дошло, что Басов был в чём-то прав. Ведь он действительно не сделал ничего не допустимого, кроме того, что смертельно меня подставил. И вёл он себя максимально корректно, точно так же, как и весь сейчас класс, просто указав моей матери, что она престранно вдруг взбеленилась абсолютно на ровном месте.

Откуда им всем знать, что для Храмовой Алевтины Петровны я родная дочь?

Но мать, конечно же, от такой коллективной критики наконец-то пришла в себя. Она коротко мне кивнула и без слов перешла к теме урока.