Спорим, будешь моей

Отправляюсь на поиски Дикарки без подготовки и необходимой информационной подковки. Что собираюсь делать? Снова на эмоциях действовать? Блядь, это ведь не дело! Осознаю. И все же… Терпение урывается. Я забываю о том, что должен соблюдать осторожность. Не до этого. Нахожу аудиторию, в которой, согласно расписанию, находится их группа. Коротко стучу и, не дожидаясь ответа, вхожу.

– Добрый день! Прошу прощения, что прерываю, – распинаюсь по привычке. Воспитание срабатывает. – Но у меня поручение от декана Ольшанской. Она вызывает к себе Елизавету Богданову.

– Чарушин, – вздыхает профессор Курочкин и снисходительно качает головой.

Надо ж было именно на своего душного куратора нарваться. Вижу по лицу и в интонациях улавливаю, что ни одному слову не верит. Слишком хорошо меня знает.

Что ж… Должен понимать и то, что я не скотина.

– Срочно, – добавляю, усиливая уже, как личную просьбу.

Еще один раздражающе медленный вздох, предупреждающий взгляд и не менее шумное стариковское:

– Ну, раз срочно… Богданова, на выход.

Только после этого сглатываю и нахожу ее в толпе второкурсников. В тот миг как встречаемся взглядами, в мою грудь влетает комета. Разрывает, конечно. Мать вашу, чертовы зеленые звезды… Оставляет смертельную воронку.

Лиза поднимается и идет ко мне только потому, что не решается спорить с преподавателем. Я это понимаю, и сходу становится тяжелее дышать. Слизистую обжигает огнем. А в горлянке стынет что-то странное – горячее, удушающее и непроходимое.

Пропускаю ее первой. Крадется мимо, не дыша. Дергается, когда я слишком резко дверь закрываю. Ничего не говорит. Я тоже в ту секунду не способен. И не смотрю толком, когда беру за локоть и тащу в сторону лестницы, чтобы спуститься на цокольный этаж. Там по утрам пусто. Все аудитории – это небольшие практические классы. А семинарские у нас раньше третьей пары не ставят.

Лиза упорно молчит. На ступеньках спотыкается. Подхватываю машинально. Без слов поднимаю, чтобы снести вниз на руках. Тут-то она и отмирает. Начинает пихаться и возмущаться, совсем как в самом начале.

– Отпусти… Пусти… Поставь…

Ножом режет этот блядский откат.

Сбрасываю Дикарку, не дойдя до точки назначения, прямо на лестничной площадке. Убеждаюсь, конечно, чтобы встала твердо на ноги. Только тогда заталкиваю в угол. Датчики движения из коридора нас не улавливают, а те, что горели на лестнице, гаснут, едва мы оказываемся за дверью.

И хотел бы дольше пытать Богданову взглядом, да не получается. А потом, когда обрушивается темнота, понимаю, что самому так легче.

– Что тебе не так? – хриплю, конкретно выдавая ломающие тело и душу эмоции. – Объясни, я исправлю.

– Зачем ты… Зачем ты ведешь себя так?

– Как беспредельщик!

Я бы мог это отразить. Легко. Матом.