Спорим, будешь моей

Черт возьми, взрывает… Если бы не дети на заднем фоне…

– Ты горишь, когда я рядом, – поясняю сипло.

– Как… Как ты достал меня… – шепчет дрожащим голосом.

Ухмыляюсь, но недолго.

Понижаю голос на максимум, прежде чем спросить:

– Ты вспоминаешь, как я тебя целовал?

Смеюсь, потому что реакции говорят обратное.

Прикасаюсь лбом к ее переносице. С шумом тяну воздух.

На самом деле сдерживаюсь. И это, блядь, внезапно самое трудное, что я когда-либо делал. Бомбит за грудиной так, что клетку раздувает.

– Я тоже вспоминаю, Дикарка.

– Ты же сказал, что был просто пьян?

– Да, сказал. И это правда, – беру паузу, потому что одним махом закончить не способен. – В том плане, что не смог себя контролировать. А не в том, что это была случайность, – выговариваю и замираю, глядя ей в глаза. Новые вспышки ловлю. Разжигают. – Не хотел так жестко. Не было желания напугать.

– Хватит… Замолчи… – шепчет Лиза. – Ты меня и сейчас пугаешь…

Киваю, съезжая лбом по ее коже.

– Окей, Дикарка, – выдыхаю и отступаю. – Я прекращаю напирать – ты прекращаешь убегать, – очень надеюсь выторговать ее согласие. Пусть не совсем честно играю, другого выхода попросту не вижу. – Следующий поцелуй – твой. Когда решишься. Я буду ждать.

Богданова давится воздухом. Несколько раз подряд. Я бы даже подумал, что она смеется, если бы не перепуганное выражение лица.

– Никогда такого не будет, – отрезает она, наконец.

– Никогда не говори никогда, – отбиваю я и отхожу. Якобы расслабленно за мячом иду. – Теперь, когда ты узнала правила, можем начинать игру, – говорю намеренно громко, для отмазки перед детьми. По-любому ведь обратили внимание, как долго мы терлись рядом. Подхватывая мяч, оборачиваюсь к Лизе. С ухмылкой растягиваю: – Камон, Богданова. Джаст ду ит, – пасую.

Машинально прокручиваю мяч и иду к штрафной линии. Чарушин сразу же направляется ко мне. Напрягаюсь, когда оказывается совсем близко. Ничего не могу поделать.

Встречаемся взглядами и замираем. Почему всегда так происходит? У меня обрывается дыхание, запинается сердце, тело утрачивает способность двигаться.

Одним словом уже не выразить. Слишком большую гамму эмоций вызывает. И от этого мне становится совсем не по себе. Страшно до ужаса. Если бы не девочки, точно бы уже убежала.

– Помнишь, что я вчера говорил? – спрашивает Чарушин. Когда я никак не реагирую, уточняет: – Технику выполнения броска, ну? Дикарка, отмирай.

Он, как и все, считает меня странной. Не зря же называет так... Хорошо, что мне все равно.

– Помню, – отзываюсь, наконец. – Но, может, ты сначала покажешь? А я понаблюдаю, как ты это делаешь… Что смешного я сказала? – возмущаюсь, когда Чарушин ни с того ни с сего тянет эти свои ухмылочки и мотает головой.

– Ничего, – отвечает после паузы. Но по тону понятно, что обманывает. Как всегда.