Спорим, будешь моей

Когда удается собрать себя в кучу и утащить в укрытие, таю надежду, что самое худшее я уже пережил. Однако, утром боль ощущается не менее пламенной. Пусть тихим сапом, но выжирает нутро.

Бухаю, курю, гоняю какую-то шнягу. Похрен.

Видеть ее не хочу. В глаза смотреть не способен, но все равно вижу их. Закрываю свои и вижу. Чертовы зеленые звезды! Остаются со мной даже днем, как ни сопротивляюсь.

Как можно настолько сильно ненавидеть человека и при этом быть исключительно на нем сконцентрированным? Как? Почему я все это познаю? Почему я? Или так бывает со всеми? Се ля ви[1]?

Жить на холостых. Зачем? Зачем, сука, если все задвижки рвет. Изо дня в день наматывает. Дышать невозможно. Глохну. И все равно не тухну, пока из-под ног не уходит пол.

Ненавижу этот гребаный дом, но убраться из него не могу.

Проживаю… Проживаю каждую секунду, что здесь провели. Зачем? Зачем, если точно понимаю, что смысла нет?! Понимаю, что в этот раз точно ни хрена не вернется. Нет пути назад. И все равно рву последние жилы.

От семьи первые дни вполне успешно отмазываюсь. Придумываю какие-то тусовки, заезды, жару и клубы. Жду, что в какой-то момент полегчает настолько, чтобы выползти из этой берлоги. Но время идет, а я на поправку – нет. Я забил даже на Кира. Его выписывали, я какой-то лабуды навешал, мол, не в городе, увы. Как получится, заеду.

Никого видеть не хотел. И, возможно, это затянулось бы больше, чем на чертовые две недели, но в один из вечеров в окна светят фары.

Батя вычислил по геолокации.

Войдя в дом, сосредоточенно оглядывает батарею бутылок, горы окурков и раскинувшийся кругом бардак. Зная меня, сходу выкупает, что внутри меня еще большая разруха царит.

– Что происходит? – вопрос серьезный, лобовой.

Сглатываю, но быстро понимаю, что не уходит никуда эта кровавая жижа. Сколько еще буду ее извергать? Шмыгая носом, слепо таращусь на отца.

Он приседает рядом на корты. Сканирует уже конкретно – насквозь.

– Тёмыч… – выдыхает после обследования растеряно.

А мне бы сдохнуть, но… Именно после этого меня и выворачивает. Впервые перед отцом всю душу самыми уродливыми узорами наружу выкидываю. Рассказываю и о Лизе, и о семейке ее чокнутой, и о грядущей свадьбе.

– Пап, я ее люблю, а она завтра замуж выходит… – заливаю соплями пол и даже не стыдно.

Все, что я хочу – избавиться от этой боли.

Не озвучиваю лишь самого сокровенного – что аборт от меня сделала. Не получается. И в этот момент я, блядь, даже думать не хочу, кого защищаю. Себя? Или все-таки ее? В самую пору загнуть что-то вроде: разбила, сломила, уничтожила... Только моя душа по-другому поет. Какой-то внутренний стержень упорно не дает валить все исключительно на Лизу.

Это мои реакции. Мои чувства. Мой выбор.

Она за них ответственности не несет.

Только я. Я. Не хрен было ее преследовать.