Спорим, будешь моей

Хорошо, что я медикаментозно пришиблена, и всю суть того, как низко рухнула в его глазах, познать попросту не способна.

И плачу. Но даже мои слезы в этот миг кажутся преступно скупыми.

Хотя, не будь я даже обдолбанной, разве есть способ выразить весь тот кошмар, что я ощущаю? Нет, его нет! И не будет никогда! Таких слов не придумали. Нужно похоронить. Вместе с собой.

– Выйдите, – сипит Чарушин моей матери. – Дайте нам пять минут, – голос дрожит и ломается. У моего Чарушина ломается голос! Что дальше? Может ли случиться что-то разрушительнее этого? – Пять минут! – настаивает яростно, но и в этом гневе грохочет не что иное, как боль. – Пять минут и я уйду!

Уйдет? Конечно, уйдет. Все правильно. Понимаю.

Зажмуриваюсь, чтобы скопить хоть какие-то силы. Вздрагиваю и лихорадочно подбираюсь, когда хлопает дверь. Машинально скольжу по матрасу вверх, чтобы принять полусидящее положение. Тело все еще хлипкое и непослушное, но мне все же удается замереть в более-менее устойчивом положении.

Прежде, чем поднять взгляд обратно на Чарушина, уверяю себя, что убить он меня не сможет. Я ведь уже мертва.

Вот и получается, что когда смотрю, очевидно, ничего не выражаю. И слез больше не ощущаю. Те, что стекали до этого, подсыхают, стягивая кожу. Самое агрессивное, что происходит в моем теле сейчас – это пульсация крови. Она бьется так, словно ищет выход.

Но как ей помочь? Может, выдернуть этот катетер?

– Теперь я понимаю, почему ты никогда не говорила, что любишь, – Артем с хрипом разрезает сгустившееся вокруг нас пространство, заставляя меня оторвать взгляд от синюшной вены и воткнутой в нее иглы. Смотрю на него и снова вздрагиваю. – Не потому что стеснялась… Не потому что боялась… Ты просто никогда не любила… А-а-а, я дурак… – тянет с каким-то задушенным отчаянием. – Я – дурак, да… – его рот кривится, но это не улыбка. А сиплые сдавленные звуки – не смех. – Просто дебил, – задирая подбородок, горестно качает головой.

Мне нужно терпеть. Когда он уйдет, боль перестанет нарастать. Она обязательно пойдет на спад. Иначе быть не может. Ведь больше не за что сражаться.

Вновь смотрю на свою вену. Теперь она кажется фиолетовой и в ней заметна пульсация.

– Скажи мне что-то! – выкрикивает Чарушин, заставляя меня вздрогнуть.

– Что-нибудь, что, блядь, позволит мне жить дальше!

Закусывая губы, слабо качаю головой. В ней незамедлительно что-то взрывается, и сознание становится совсем рассеянным. Замираю и стараюсь сохранять естественный процесс дыхания.

Хотя, зачем он мне? Не могу понять.

– Скажи, ты хоть на минуту задумалась?! Колебалась ли ты? Лиз? Блядь… Стоял ли выбор – за и против этого… этого… – слова с таким трудом ему даются. Я каждый надорванный вздох слышу и рассыпаюсь.