Спорим, будешь моей

Выглядит она ошарашенной и крайне напуганной. – Ты говорила, что мне помогут!

– Ну, вот и помогли… – пытается вернуть голосу твердость.

Но в действительности роли меняются – это я ее размазываю.

– Мама… – самое мягкое, что произношу. Качая головой, все еще не верю… В происходящее и в то, что в следующую секунду озвучу. – Ты – ужасный человек. Ужасный! Я тебя ненавижу!

Срываюсь. Кричу страшные вещи. Ей нет оправдания. Мне нет оправдания. Случившееся – крайняя точка. После такого не то, что жить… Даже помнить о такой жизни не хочется!

– Сотрите мне память! Удалите это! Уберите! Уберите все! – в истерике зарываю пальцы в волосы и продираю ногтями кожу.

Не знаю, сколько бы Вселенная трещала в этом пике, и насколько резко бы он оборвался… Прибегают врачи и, скрутив меня, чем-то обкалывают. Я чувствую острые вспышки боли, а в следующие секунды будто пьянею. Тело стремительно ослабевает, наливается жаром и прекращает сопротивляться.

Последней волной ловлю состояние невесомости, бесполезности и абсолютного равнодушия. Боль не уходит, она становится глухой и расконцентрированной. Мне все еще плохо, но я не понимаю – почему. Благо, анализировать и искать источник желания не возникает.

Я засыпаю. Не могу и примерно определить, сколько нахожусь в отключке. Выдергивает меня из душных оков беспамятства голос.

– Что с ней? Что не так? Она ведь беременна? Беременна?

«Чарушин… Чарушин… Чарушин…», – кричит моя душа.

И я с робкой надеждой на спасение открываю глаза.

– Больше нет, – слышу маму, и внутри вновь вскрываются раны. – Беременности нет. Лиза приняла правильное решение. Четыре часа назад ей сделали прерывание… Все чисто.

– Чисто? – этот судорожный выдох отзывается столь сильной болью, что меня, несмотря на застывший в полнейшей апатии организм, перетряхивает.

А потом… Чарушин поворачивается, и мы встречаемся взглядами. Это и близко не похоже на наше привычное столкновение, провоцирующее разрыв энергетических масс и искрящийся грохот молний. Сейчас это слабое, едва ощутимое соприкосновение вялых застывших сгустков.

Меня потрошили физически. Ему же душу вырвали без вмешательств.

«Нет…», – пытаюсь вытолкнуть.

Изо всех сил стараюсь. Но что-то блокирует. Какая-то часть тела не срабатывает. Смотрю на Артема и просто плачу. Горячие слезы щиплют кожу лица, щекочут шею, забираются под сорочку… Не могу их остановить. Это все, что у меня осталось.

«Как ты могла?» – вижу в его глазах это потрясение.

Своего же выказать не получается. Он не узнает, что я тоже в ужасе от того, что кто-то может так поступить. Я ведь… Я бы скорее умерла, чем сделала с нами подобное!

«Почему?» – в этом уже горит самое настоящее разочарование.