Спят усталые игрушки

Но мне плевать, лишь бы от всех иродов подальше, одной жить с дитями…

– Тысяч тридцать отдали?

Стрелочница всплеснула руками.

– Двенадцать! Повезло так повезло!

Я нагло вытащила сигареты и, не обращая внимания на чихающего ребенка, вслух прикинула:

– Двенадцать квартира, тысяч пять-шесть мебель, ну еще тысячи две туда-сюда ушло… Сколько же денег лежало в конверте?

Люся переменилась в лице. Побелела так, что даже губы превратились в светлые полоски.

– Вы… знаете?

– Конечно, – успокоила я ее.

Стрелочница рухнула на колени и, вытянув вперед дрожащие руки с обломанными, никогда не видевшими маникюра ногтями, завыла:

– Не губите, не губите, не губите!..

Я брезгливо поджала ноги и приказала:

– Заканчивайте цирк и быстро рассказывайте все по порядку.

Но Люся, как все истерички, уже вошла в раж. Головой с плохо покрашенными волосами она принялась биться об пол, без конца, на одной ноте, крича дурниной:

– Не губите, не губите!..

Ребенок наморщился, разинул рот и завопил. Из маленького носа потекли сопли, личико отчаянно покраснело. Не знаю почему, но вся сцена вызвала у меня только чувство брезгливости. Интересно, долго они оба намерены орать?

Младенец финишировал первым. Поняв, что никто не собирается его успокаивать, он всхлипнул и на четвереньках пополз в комнату. Люся продолжала выть. Очевидно, она устала стоять на коленях. Потому что теперь сидела на полу, раскачиваясь, как китайская безделушка. Это какие же здоровые надо иметь легкие, чтобы визжать без устали почти полчаса!

Наконец, издав последнее крещендо, стрелочница заткнулась.

– Люся, – строго сказала я, – выбирайте. Либо прямо сейчас иду в милицию и сообщаю о краже, либо рассказывайте мне правду, и оставим все, как есть.

Хозяйка утерла нос подолом юбки и с надеждой переспросила:

– То есть как оставим?

– Просто сделаем вид, что не знаем, как вы присвоили деньги, и живите себе дальше, как жили…

Стрелочница кинулась ко мне:

– Дарья Ивановна! Родная!!!

Если что и переношу с трудом, так это объятия посторонних людей. Решительно отстранившись, я сурово повторила:

– Выкладывайте!

Люся села на табурет и начала самозабвенно каяться.

Мать ее алкоголичка со стажем, отца Люсенька не знала. Клавка нарожала девять детей, абсолютно никому не нужных. Люся – старшая, и досталось ей по первое число. Все нехитрое домашнее хозяйство мать свалила на плечи семилетней девочки. Клава тогда работала на железной дороге, моталась проводником в поезде Москва – Львов. Сутками баба не бывала дома, а в те дни, что проводила в квартире, валялась по большей части пьяная в кровати.

У Люси никогда не было хорошей одежды, обуви и еды. Училась она только до пятого класса. Дальше стало не до науки, девочка совсем бросила школу.