Лейтенант из будущего. Спецназ ГРУ против бандеровцев

С грехом пополам, через немецкие словечки, объяснил – цех имел в какой-то Провансе. О таком городе никому слышать не приходилось, наверно, деревенька замшелая. Но руками этот деревенский эксплуататор кое-что делать умел.

Разговаривали на смеси трех языков:

– Но ридикюль. Ичх мадам – дюже делекат. Индивидуалите, панимай? Ошень белле.

Длинноносый улыбался, кивал:

– Весна, Питер, весна…

Весну Грабчак надеялся пережить, да и лето малость прихватить. Немцы, правда, после Сталинграда злы стали. Но лето в шталаге удачливый № 14005 так и не перетянул…

…Утренний «транспорт», набитый приговоренными, ушел в расстрельные Песчаники, рабочие команды двинулись в город – очередной день начался, похожий на другие летние лагерные дни. На плацу музыка играла, французы спектакль репетировали. Театр им позволили собрать. Грабчаку видеть представление не приходилось – из мастерской днем выходили лишь по делу. Но от бодрой музыки на душе полегче становилось. Да и Андре отдельные песенки переводил:

– Дивчина ждет солдата, а за ней сосед хлестывает.

– Обычное дело, – проворчал Грабчак. – Только не «хлестывет», а «ухлестывает». Фирштейн, камрад Андрэ?

В дверь ударили, ввалилось двое полицейских. Длиннорукий Вано-Сука без разговоров начал бить палкой. Мастеровые падали с табуретов, прикрывали головы от града ударов.

– Що, суки, доигралися? – прыгал в дверях обезьянистый Пашка-Вор, норовил ударить куском шланга, но тесновато в мастерской было.

– Встать! – заревел уставший Вано. – К «корыту» вышли!

– За що? – спросил Петро, заранее прикрывая голову.

Пальцы, казалось, палка вовсе раздробила.

– За что, да?! – Вано был в ярости. – А это у кого нашли? Не ваше, случаем? Выродки комунячие, кормили вас, берегли…

Лицо Грабчак успел прикрыть, железка лоб рассекла. Знакомая железка – сам клещами выгибал. Просили скребок для нужного дела сделать. Сделал, без лишних вопросов. На скребке, конечно, не написано, кто да как его гнул. Видать, сдал кто-то из землекопов.

– Побег удумали? – Вано допрашивать и не думал. Не здесь спрашивают, у «корыта». Там скажешь или не скажешь – все одно забьют.

…Сапогами и палками выгнали во двор. Андре ругался по-французски, его по лицу норовили ударить.

– Молчи! Молчи! – шипел Петро.

Да что молчать, сейчас так кричать начнешь, пока легкие кусками не начнут выплёвываться.

Повернули за угол, к «корыту». Экзекуция внеплановая предстояла, без общего построения заключенных. Колода с веревками, что «корытом» называлась, ждала. Якуш резиновым шлангом помахивал, хмурился сурово:

– Вот они, Андрей Емельянович, – доложил старший полицейский. – Глаза вылупили…

– Умолкни, сщас разберемся, – комендант лагерной полиции указал: – Этого первым.