Спаси нашего сына

В такие моменты слетают все маски, и я помню, каким был Егор в самые интимные моменты нашей близости.

Мне казалось, что он так же нуждался во мне, как и я в нем. И тем обиднее, что нам не удалось сохранить это ощущение дольше."

"Наконец, он замечает меня, кивает головой, показывая, что закончил здесь свои дела. Я иду к нему, вслушиваясь в едва уловимый звон, который с каждым шагом нарастает все сильнее, пока я не понимаю, что звенит не снаружи, а у меня в ушах. Внезапно исчезают все остальные звуки, а каждый последующий шаг дается все труднее, и я понимаю — еще немного, и упаду, нужно успеть добраться хоть до какой-нибудь опоры, мне нельзя падать.

Я пытаюсь сказать Егору об этом, но ничего не выходит, рот открывается беззвучно, не исторгая не единого слова.

Но по тому, как меняется выражение лица Егора, я понимаю, что он уже почуял что-то неладное, а дальше все как через пелену.

Колени подгибаются, и кто-то подхватывает меня под руки, и я продолжаю оседать, боясь, что все равно упаду на живот, и он спружинит, выталкивая из чрева его такого крошечного и беззащитного дитя.

Но чужие руки держат меня надежно, а потом я отрываюсь от земли, и меня несут куда-то, мои собственные ноги болтаются в так чужим шагам, а звон в ушах все еще не исчезает, хоть я и слышу сквозь него, как кто-то зовет меня по имени.

Тело обретает долгожданную опору, я чувствую твердь под затылком и лопатками. Резкий запах нашатыря заставляет распахнуть глаза, и тонкая звенящая струна в ушах, наконец, рвется, принося облегчение.

Я вижу склонившееся надо мной лицо Егора, и хмурые борозды сейчас особенно сильно прорезывают его лоб.

— Ты меня напугала, — говорит он, садясь рядышком, на край кожаного дивана.

— Я не хотела, — язык кажется грубым и неповоротливым, я хочу сесть, но Егор останавливает меня, опуская тяжелую ладонь на плечо:

— Полежи пока, мы никуда не торопимся.

Но правда в том, что я знаю: он-то торопится. Его ждет работа, энергосервисные контракты, серьезные дядьки в синих деловых костюмах, а вместо этого он возится со мной.

В кабинет заглядывает та же медсестра, что делала мне укол, на этот раз в ее руках — белоснежная чашка.

— Сладкий чай, попейте, должно легче стать, — она передает ее в руки Егора, и на фоне чашки его разбитые костяшки смотрятся особенно выразительно. Мне так хочется знать, что произошло прошлой ночью, был он у Вики, ночевал у нее или вместо этого дрался с хулиганами — а мне, почему-то, именно так и представляются его раны.

Но как только я делаю попытки поговорить с ним нормально, язык костенеет и все заготовленные слова кажутся смешными и нелепыми.