Девятный Спас

Деревянный государев дворец, один из поставленных вкруг Москвы в царствие Алексея Михайловича, в своё время считался третьеразрядным, хуже Измайловского, не говоря уж о великолепном Коломенском. Сюда спровадили из Кремля младшего царя, когда его нарышкинская родня была оттёрта от власти. Однако в первой половине 1690-х, после падения Софьи, дворец пережил пору расцвета. Матери Петра царице Наталье Кирилловне и самому августейшему юноше жизнь в привольных и воздушных Преображенских хоромах свыклась и полюбилась. Двор проводил здесь больше времени, чем в каменном кремлёвском мешке, навевавшем недобрые воспоминания о резне 1682 года. По обе стороны от загородного дворца выросли нарядные боярские и княжеские терема — всякому хотелось быть поближе к восходящему солнцу, дабы согреваться в его благотворных лучах.

Но умерла Наталья Кирилловна, подрос и оперился царь, стал лётывать из гнезда далеко и надолго. Золотой век Преображенского дворца закончился — в силу вошёл его зловещий соседушка, Преображенский приказ, обитать близ которого мало кому желалось. Наследник Алексей Петрович за важную персону не почитался, чести иль богатства от него ждать было нечего, и наскоро срубленные терема знати, ещё не успев обветшать, ныне почти все простаивали пустые.

Мимо сих тёмных, угрюмых строений, вдоль новопоставленной на европский манер чугунной решётки дворцового сада, карета въехала на аллею, ярко освещенную факелами.

По обеим сторонам длинными вереницами стояли экипажи гостей: от преизящных златолепных карет до самых немудрящих коробов старой московской работы. Повсюду бродили или сидели, переговариваясь, гайдуки, ездовые, лакеи, кучера и особые платяные мальчишки, которых теперь называли «пажами» — чтущий своё достоинство человек сбрасывал пажу на руки шубу, а в летнее время отдавал плащ или хоть перчатки, неважно что. Было шумно, людно, многоцветно.

Колымаге его княж-кесарской милости низко закланялись, гомон стих. Лишь многочисленные упряжные лошади продолжали вести меж собой свой мирный пофыркивающий разговор.

Ни на кого не глядя, Ромодановский тяжело спустил ногу на откинутую ступеньку. Оперся о плечо гвардейца, потом о макушку карлы, сошёл на землю.

Важного гостя приветствовал с крыльца мажордом Шлегер — пританцовывал, выписывал ногами кренделя, мёл перила локонами длинного парика. Сей вюртембержский немец, зычный голосом и видный фигурой, был выписан за немалое жалованье, нарочно для-ради четвертковых царевичевых ассамблей, дела для Москвы нового и необычного. Гуливали да пивали по ночам и раньше, но чтоб с жёнами, с иностранцами, с танцованием? Государю, впрочем, виднее.