Девятный Спас

Вблизи родственник оказался старше, а глаза — чудные, жёлтые — так в княжну и впились.

— Никак племянница моя?

— Василиса, это Автоном Львович, брат матушкин.

Дядя подошёл, взял Василиску за плечи, присел на корточки. Пальцы у него были цепкие, губы красные, зубы белые.

— Милославская порода, не спутаешь, — протянул он, будто удивляясь. А чего удивляться-то? Василиса Милославская и есть.

— Погляди, Петя, это сестрица твоя двоюродная. А двоюродная значит — «вдвойне родная».

Мальчик, однако, на Василиску не поглядел. Он сидел на лавке прямой и негнущийся, как чурбанчик.

— Здравствуй, братец.

И глазом не повёл. Неживой какой-то, подумала княжна, но хозяйке полагается быть любезной. Приблизилась, поцеловала в щёку, по-родственному. Он, невежа, поморщился, вытерся рукавом.

Взрослые засмеялись, а противный Петя, наконец, осчастливил — повернулся.

Лицо у него было треугольное, бледное, а глаза, каких Василиска отродясь не видывала и даже не знала, что такие бывают. Сиреневые, немигающие, сонные. Как две ночки.

— Подите, поиграйте, — велел дядя Автоном, — а мы потолкуем.

Вздохнув, Василиска взяла увальня за руку, повела наверх. Слышно было, как гость сказал:

— Молодец ты, Матвей. Скромно живешь, пыль в глаза не пускаешь. При таких-то деньгах. Оно, конечно, правильно.

— Какие мои доходы, — скучным голосом возразил тятя и стал что-то рассказывать про плохие воски да худые хлеба, неинтересно.

Долг предписывает всякого гостя, даже самого никчёмного, привечать и тешить. О том и двоюродная сестрица княжна Таисья сказывала, а уж она-то знает, в Москве живет.

Посему попробовала Василиска с Петей приличную беседу завести: как-де доехали, да не было ль по дороге какой поломки либо иной напасти.

Но бирюк неотёсанный отмалчивался, в разговор не вступал.

Тут она заметила, что он разглядывает ковёр из листьев, так и недотканный.

— Что, красиво? Хочешь, вместе докончим?

Мальчик скривил тонкое личико, шагнул к столу и смахнул всю красоту на пол. Листья взвихрились, закружились, попадали.

Стало Василиске жалко и стараний, и погубленной красоты.

А он, провожая взглядом последний падающий листок:

— Глазам колко. Не люблю осень. Крику от нее много.

Это он в первый раз рот раскрыл, а то уж она думала, немой.

Голос у двоюродного тоже был необычный. Тихий, но глубокий, из самой груди. Василиске захотелось, чтоб Петя еще что-нибудь сказал. Но он смотрел своими странными глазами в окно и всё так же морщился. А на что там морщиться?

Осеннее поле, за ним осенний лес, весь багряный, медный, златокружевной; над лесом синее небо.

Но всё это Василиска вдруг увидела, будто впервые, чужими глазами. И поняла, про что новоявленный братец сказал. Очень уж пёстро от изобилия красок. Крикливо. И сразу же за осень обиделась.