Антология советского детектива-19. Компиляция. Книги 1-28

Нет, никакой растерянности Русанов не чувствовал, но тем не менее им с каждым днем, как, пожалуй, п всеми, овладевало беспокойство — а что же будет с ним самим? с его семьей? с сыном? Вообще, с государством, страной? На память пришло коллективное чекистской письмо президенту страны. В письме — все те же вопросы, озабоченность чекистов нездоровыми политическими событиями, дестабилизацией обстановки, нагнетанием межнациональной напряженности в Союзе, ростом преступности, особенно организованной. Как на духу, Виктор Иванович спросил себя: подумай, вспомни — кривил ли ты когда-нибудь душой перед самим собой, перед людьми и государством? Поступал ли вопреки своим убеждениям, а лишь только по долгу службы? Был ли ты не в ладах со своей совестью?

И ответил себе — вроде бы нет. Не кривил, не поступал, с совестью был в ладах.

Тогда почему так тревожно на душе? Почему родной сын настроен к нему… иронически, что ли? Странное дело, от нынешнего полуночного разговора с Сергеем у него, Русанова-старшего, родилось чувство неуверенности. Показалось вдруг, что сын знает что-то такое, чего не знает он, сорокалетний зрелый человек. Или просто показалось? Сергей живет по законам юношеского максимализма, судит обо всем с крайних позиций, живет со своими сверстниками в очень сложное, противоречивое время, разобраться в котором не под силу и очень образованным людям, не то что студенту-второкурснику. Даже гений не мог бы, наверное, сказать сейчас, что ждет их всех и каждого в отдельности завтра. Увы, так называемые законы вырабатываются в парламентах страны большей частью стихийно, под давлением обстоятельств или политических реалий дня. Тут, понятно, не до догм и ссылок на авторитеты, жизнь часто распоряжается по-своему, ибо необходимо выжить целому обществу, целой стране. И все же он, отец Сергея, обязан говорить сыну и о своем отце-фронтовике, и об отце Зои, активном строителе колхозной деревни, и о собственном долге офицера-чекиста, который он исполнял неукоснительно и творчески. И разве его жизнь, жизнь деда Василия и деда Ивана были сплошь ошибки?! Да, голоса такие раздаются, и Октябрь — детище Ленина— ставят под сомнение, но чьи это голоса — понять нетрудно."

"У Виктора Ивановича разболелась голова, он долго ворочался, не мог заснуть, а потом и вовсе тихонько поднялся и вышел на балкон.

Ночь была тихая, темная, безлунная. Громадный, миллионный город спал; высились перед глазами Виктора Ивановича туши разномастных домов, в ночи с трудом угадывались их обычно четкие контуры. Гасли одно за другим бодрствующие еще окна — они стали темны, безмолвны и равнодушны к одинокому полуодетому человеку, зачем-то терзающему себя трудными вопросами.