Антология советского детектива-19. Компиляция. Книги 1-28

— Ты спрячь эту красную книжечку, — увидев в моих руках удостоверение, сказал председатель, — и убирайся подобру-поздорову. Из милиции, что ли?

— Ну, хватит, перейдем к делу, товарищ председатель. Вот мое удостоверение.

Председатель неохотно взял книжечку и сразу утихомирился. Засопел, недовольный собой.

— Тоже мне, председатель... — покачал я головой. — Из-за какой-то бабы руки распускаешь. А что ты знаешь про нее?

— Баба она и есть баба. Что о ней надо знать? Какие секреты?

Вечерело. Председатель, в полушубке и валенках с калошами, чуть сгорбившись шел впереди меня. Вскоре привел в хату, как две капли воды похожую на ту, где мы только что с ним были. Только запах в ней держался другой — запах старого холостяцкого жилья. Председатель чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу и позвал:

— Ребятня, а ребятня! Живы?

— Живы, — отозвались с печки мальчишеские голоса.

— Ты располагайся, — снимая полушубок, сказал мне председатель, — а я сейчас растоплю плиту, что-нибудь сварганим на ужин. Ребятня тоже наверное проголодалась.

С печки пытливо смотрели на меня два мальчика. Я видел только их остриженные под машинку головы. Потом все мы уселись за стол, посередине которого возвышался вместительный чугун с картошкой.

— Ты меня извини, капитан, погорячился я малость. Прошлой осенью ее тетка растрепала деревенским бабам, что к Анне приезжал какой-то ухажер и даже ночевать у нее оставался. Я сгоряча — к ней. Не призналась, правда, но в деревне ничего не скроешь. У нее кто-то был из района. И сегодня, как только ты появился, мне шепнули...

Он налил мне и себе почти по стакану водки и, не приглашая меня, выпил. Подсунул ко мне поближе тарелку с грибами, пересыпанными клюквой, и нарезанное сало. Грибы были очень соленые, и на зубы попадался песок. Ребята ели картошку с жадностью, потом прихватили с собою по кусочку сахара и снова забрались на печку.

— Я тут партизанил недалеко, а жена с малышами оставалась в этой деревне. Хозяйку мою каратели арестовали. Пытались меня заманить в западню. Жену расстреляли, хату сожгли. Живу вот теперь в чужой и без хозяйки.

Нестерпимо жаль мне стало этого человека, но я не находил слов, которые нужно было сказать ему в эти минуты. Да и есть ли такие слова, которые могли хоть отчасти унять боль от того, что я услышал. Я глубоко вздохнул и молчал, сочувствуя ему в горе.

— Мне тоже пришлось в сорок втором — сорок третьем воевать в ваших краях, — нарушил я молчание.

— Где?

— Под Старой Руссой.

— Так это совсем рядом.

Я видел, что председатель переживал из-за Шляхиной, и чувствовал: разговор о ней неизбежно должен возобновиться.

— Понимаешь, — начал он, — баба она... сам видел какая... К ней мужики, как мухи на мед. И прическа у нее не деревенская, и манеры...

— Немецкое, — уточнил я.