Антология советского детектива-19. Компиляция. Книги 1-28

— В одном бараке жили, — перебил Фишер. — И странное дело — русский и немец сдружились. Нас американцы разлучили: меня отпустили домой, а Иннокентия взяли под охрану.

— Ну, остальное известно... Я жил в лагере «Пюртен-Зет», где Константин Витальевич был комендантом.

— Так-так...

Поглядев некоторое время на танцующих, Курт Фишер тяжело вздохнул:

— Не пойму, откуда это в Германии? Такого лошадиного галопа у нас прежде не было.

— Времена меняются. «Буги-вуги».

— Не в нем дело, господин Милославский. Усваивая нелучшее от друзей, немцы забывают свое, родное.

— Что вы имеете в виду?

— А вот что. Вы, господин Милославский, русский и знаете, кто такой Генрих Гейне?

— Разумеется.

— А наши дети понятия о нем не имеют. Один мой приятель, старый учитель, спросил своих учеников. Одни отвечали, что профсоюзный босс, другие считали киноактером из Голливуда.

— Браво, браво, господин Фишер, — беззвучно зааплодировал слегка захмелевший Милославский.

— Германия всегда славилась аккуратностью и порядком. А теперь? Разбой, грабежи...

Фишер умолк и вдруг заторопился:

— Мне пора, засиделся... Старуха, поди, беспокоится. Кеша, запиши адрес. Заходи, заходи, друг Кеша. И вы, господин Милославский. Если чего лишнего, извините. Люблю поговорить, а тут еще такая встреча.

Несмотря на протесты Каргапольцева и Милославского, Курт Фишер оставил на столике деньги за пиво и сосиски и распрощался.

— Забавный старик. Совсем заговорил. Сосиски остыли.

— Он и тогда, Константин Витальевич, таким же был. Его любили у нас...

— Не коммунист, случайно?

— Что вы, Константин Витальевич, он скорее снова вахманом в Дахау пойдет, чем к коммунистам.

— Бог с ним... Наш план сорвался: поход к фрау фон Крингер придется отложить до завтра.

Проводив Милославского до такси, Иннокентий сел на попутный троллейбус. Рабочие парни возвращались со второй смены. Бледные лица, красные набухшие веки, ленивый разговор.

Иннокентий долго всматривался в их лица и, возвращаясь к впечатлениям прошедшего вечера, думал: «Эти парни, наверное, совсем иначе понимают свободу, чем те в роскошных автомобилях».

Палило июльское солнце. Мягкий асфальт улиц, раскаленный бетон и железо обдавали горячим дыханием.

Придя на службу, Иннокентий спустился в библиотеку. Вместе с Рязановым они погрузили в машину подготовленные тюки пропагандистской литературы.

Когда светло-коричневый, грузо-пассажирский «Монтерей» вынес за городскую черту, Иннокентий словно впервые увидел, что на свете существует земля, одетая травой, что над нею беззаботно кружатся быстрые стрижи и белогрудые ласточки...

Еще до войны он прочитал в какой-то книге, что есть такая болезнь — ностальгия, тоска по родине. И вспомнив сейчас об этом, подумал: «От нее врачи не нашли еще целебного средства.