Совершенство

Представьте себе, когда тебя постоянно сравнивают с тем, кого готовили к этой работе с детства. Тут поневоле приобретешь синдром отличника.

Лера паркует Гелендваген на галечной косе, разворачивая багажником к маяку, глушит мотор.

— Мне кажется, этот перфекционизм ему очень идет, — усмехается она, пока мы выходим из машины. — Он делает образ Марка ещё более маскулинным, правда, Лан?

Отворачиваюсь под предлогом помочь расстелить плед на коврике багажника. Теперь что и к ней Нестерова ревновать? Мне вообще не нравится обсуждать его с кем бы то ни было, очень хочется заявить на него свои права, но поскольку объективно никаких прав на него у меня нет, приходится промычать в ответ неопределенное «угу».

— Точно, — с готовностью подтверждает Зорина. — Марк вообще весь такой загадочно-притягательный. И при этом недосягаемо-неприступный, как скалы на полуострове Брюса. Вроде бы и галантный, и общительный, и улыбчивый, но как к нему подобраться — непонятно.

Нестеров действительно умеет быть надменным, строгим и гордым. Но я знаю его другим: нежным и заботливым, смелым и решительным. Понимаю вдруг, что скучаю по нему так сильно, что сердце трепещет от желания позвонить прямо сейчас. Признать, что он нужен мне. Рассказать, что не виновата в том поцелуе с Сахаровым. Но не при девочках же это делать. Придется терпеть до вечера.

Мы расставляем на расстеленном пледе контейнеры с роллами. Лера довольно усмехается, размешивая палочками васаби в соевом соусе:

— Таких вкусных роллов, как у нас в Приморье, в Москве не поешь. Особенно каких-нибудь типа Филадельфии или вот этих запечённых с гребешком.

Зорина в ответ согласно мычит с полным ртом. Я тоже ем, радуясь, что разговор про Нестерова, наконец, закончился. Тем не менее, это вовсе не означает, что мысли о нем улетучились из моей головы. Я всё так же думаю о Марке. Размышляю о том, что скажу ему, когда позвоню. Поэтому почти не слушаю трескотню девчонок, обсуждающих собственные вкусовые предпочтения в блюдах японской кухни.

Пахнет йодом и солью. Над линией моря светлой полосой стелется туман, выше которого выделяется ярко-красная вершина маяка, так похожего на тот, что теперь украшает мою левую лопатку. Токаревский маяк до сих пор ведет суда через пролив Босфор Восточный, позволяя им безопасно обойти мель между безымянным мысом Русского острова и косой. А я верю, что мой, оплетенный шиповником, маяк должен указать мне путь обратно в объятия Нестерова.

Мы проводим на косе несколько часов, но заката не дожидаемся. К вечеру небо затягивает темными тучами, а ветер усиливается и поднимает волны. Когда они начинают подбираться к колесам Гелендвагена, приходится свернуть наш пикник.

— Хорошо посидели, — резюмирует Аня, обнимая себя за плечи на заднем сиденье.