Совдетство 2. Пионерская ночь

Сев на 22-й или 25-й троллейбус, мы доезжаем до «Бауманской». Слева от входа в метро манит и зовет витрина игрушечного магазина, мимо которой пройти невозможно, но особенно меня занимает железная дорога с семафором и паровозом, свинченная из дырчатых металлических деталей «Конструктора». Рядом красуется коробка размером с половину столешницы, на ней изображен задумчивый щекастый школьник, собирающий башенный подъемный кран.

– Юраша, мы опаздываем! – беспокоится Лида. – Идем! На день рождения мы обязательно тебе купим «Конструктор».

– Ага, как в прошлом году…

– Но ведь ты же сам в последний момент захотел аквариум. Пошли!

Справа от входа в метро стоит большой, с закругленными углами, сундук на колесиках, сбоку написано: «Мосхладкомбинат», а рядом переминается румяная мороженщица в белом фартуке. По традиции, чтобы подсластить горечь разлуки, мне перед отъездом всегда покупают прощальный пломбир за 19 копеек в вафельном стаканчике с кремовой розочкой. Когда продавщица откидывает толстую крышку сундука, изнутри вырываются клубы холода.

– Вам помягче или потверже?

– Помягче! – просит Лида.

– Потверже! – настаиваю я.

– Ешь маленькими кусочками, а то горло заболит!

– Горло надо закалять! – отвечаю я.

– В следующий раз тебя повезет отец – тогда узнаешь!

– До следующего раза еще надо дожить! – подражая безутешной интонации бабушки Ани, отвечаю я, жуя мороженое и разглядывая немногочисленных пассажиров, поднимавющхся нам навстречу по эскалатору.

Москвичи сейчас на работе, а гостей столицы легко узнать по растерянно-любопытным лицам. Особенно дивятся и озираются приезжие в полосатых халатах и тюбетейках, похожие на старика Хоттабыча, размноженного джином, вырвавшимся из бутылки.

– Стойте справа, проходите слева! Не задерживайтесь, покидая эскалатор! – поучает голос из радиогнезд.

Они вмонтированы в полированную фанеру между фонарями, которые на своих длинных латунных ножках напоминают огромные одуванчики. Кстати, иногороднего пассажира, внешне неотличимого от москвича, выдает то, как он в ужасе суетится, увидев, что ступеньки под ногами складываются и стремительно уходят в пол, ныряя под стальную гребенку. Я же перешагиваю опасное место с привычным хладнокровием коренного москвича. От «Бауманской» мы доезжаем до «Площади Революции». Через «Курскую», конечно, быстрее на целых семь минут, но я, еще будучи детсадовцем, хныкал, желая на прощанье погладить нос бронзовой пограничной овчарки и потрогать наган в руке революционного матроса, обвитого пулеметными лентами. Лида нехотя соглашалась и терпеливо ждала, пока младенец утешится. Я вроде бы вырос, но традиция осталась.

Потом долгим и гулким тоннелем, украшенным лепниной, мы идем на «Площадь Свердлова».