Совдетство 2. Пионерская ночь

Анаконда наказывать хулиганов не стала, возмущенным дачникам, пришедшим вечером целой толпой, отдала деньги, как и в нашем случае, а Рите погрозила пальцем и предупредила:

– Смотри у меня, Званцева! Парень и так без ноги. Хочешь, чтобы без башки остался? Даже не мечтай!

– Я и не мечтаю, – поникла она.

– Шляпа, заводи шарманку! – снова потребовал тираннозавр.

– Жар, я «пеналь» поучить не хочу.

– Трус! Ну-ка, послушай, что там! – приказал он Пферду. – Быстро!

Борька не сразу, демонстрируя независимость, но все-таки прижал ухо к стене, отделяющей палату от Эмминой каморки.

– Би-би-си слушают, – со знанием дела определил Лемешев.

– Ладно – ждем, – разрешил Жаринов. – Проверяют. Скоро уйдут. А то там без них все сожрут и выпьют.

– Вонираж что-то задумал… – шепнул мне Лемешев.

– Точно, – согласился я.

…Это теперь нас возят в лагерь на автобусах. А раньше мы коллективно добирались электричкой с Павелецкого вокзала до станции «Востряково». Тимофеич, чуть свет уходя на завод, гладил меня, сонного, на прощанье по волосам – редкая отцовская нежность. Позавтракав, я щедро, впрок, так как взрослые забывчивы, кормил рыбок в аквариуме, но они ели без аппетита, словно грустно понимали: расстаемся мы почти на месяц. Лида, с ужасом поглядывая на часы, металась вокруг раскрытого фибрового чемодана. Я еще с вечера приклеил к нему свежую бумажку с крупной надписью, сделанной химическим карандашом: «Юра Полуяков». Цифра рядом – это номер отряда, она год от года уменьшалась, хотя лет мне становилось больше. К внутренней стороне крышки прилеплен тетрадный листок с перечнем вещей, Лида в пятый раз сверяла список с тем, что сложено в чемодане:

Рубашка с кор. рукавами – 2

Рубашка с дл. рукавами – 1

Сверх списка, чтобы я дотянул до первого приезда родителей, как всегда, добавлены пакеты с сушками, овсяным печеньем, ванильными сухарями, постным сахаром, ирисками и леденцами, а в промасленную бумажку, отдельно, завернут кусок бабушкиного кекса с изюмом.

Наконец, щелкнув замочками, маман закрывает чемодан, и мы, присев на дорожку, стремглав вылетаем в коридор. На площадке наш сосед дядя Коля Черугин делает утреннюю гимнастику, вслух считая упражнения: «ать-два-три – вдох», а «ать-два-три – выдох». Увидев меня, он улыбается:

– Ну, чистый лагерник!

Наверное, я и в самом деле выгляжу забавно: с чемоданом, коротко остриженный, из волос еще не выветрился удушливый казенный одеколон: парикмахеров хлебом не корми – дай «освежить» несчастного ребенка. Когда мы с Лидой идем по Балакиревскому переулку к остановке, прохожие, прочтя надпись на чемодане, тоже улыбаются, со странным интересом глядя на меня, словно обнаруживают несоответствие между моей фамилией и внешностью, как будто там написано девчачье имя, а я все-таки мальчик.