Поединок соперниц

Даже не знаю, отчего Гита питала ко мне расположение. Она — любимица в Святой Хильде… и такая красавица. Она и ребенком была прелестна, а когда выросла, стала просто как ангел. Однако в ней всегда словно горело некое потаенное пламя, некая страстность, и порой мне казалось, что жизнь в монастырском затворе ее гнетет. Но я гнала от себя эти мысли. Гита любила книги, любила учиться, а где, как не в монастыре, она могла развить свои способности к наукам? И я сделаю все, чтобы она вновь вернулась сюда. Так я заглажу свою вину перед Гитой, перед сестрами, перед самой собой, наконец.

Выехала я сразу после трапезы. В обители все по-прежнему считали, что я еду в Хантлей. Чем менее в монастыре будут знать о моем визите к «датской жене» шерифа, чем меньше вообще узнают о ее позоре, тем легче ей будет вновь обрести покой среди сестер.

Я несколько робела, отправляясь в суетный мир. Мать настоятельница дала мне в дорогу свою пегую низкорослую лошадку, а один из наших арендаторов проводил меня через лес. Лишь когда мы вышли из-под деревьев и под ногами зачавкала влажная земля, мой проводник остановился, указывая на тропу, окаймленную старыми ветлами.

— Двигайтесь все время по этой дороге и никуда не сворачивайте. К вечеру будете в Гронвуде. Его ни с чем не спутаешь, так что не ошибетесь. А там кто-либо из людей шерифа отведет вас в Хантлей.

Но в Хантлей я не поеду. Я ехала в Гронвуд, к Гите.

Я тронула повод лошади и причмокнула. В пути я размышляла о том, что скажу подруге. В глубине души я опасалась, не добровольно ли Гита пошла на союз с шерифом? Он всегда производил на нее впечатление. На всех нас. Однако чтобы позволить опорочить себя…

Я вновь и вновь продумывала будущий разговор с Гитой, но в какой-то момент мои глаза словно открылись, и я увидела, как хорошо вокруг. Я ехала по тропе через заливные луга фэнов, смотрела по сторонам, и сердце мое исполнилось благодатью. Была весна, май месяц. Впереди блестели под солнцем земли фэнленда, ярко зеленела осока, качались камыши да темнели среди тростников кровли хижин, в которых ютились болотные жители. Искрящиеся заводи, сверкая среди зелени, уходили вдаль до самого горизонта. А островки между ними были покрыты цветущими яблоневыми садами, словно розоватым облаком одевая берега вод.

Я никогда еще не заезжала так далеко в фэны, однако страха не испытывала. В округе уже давно не слышали о разбоях, к тому же на мне была одежда послушницы. Уже одно это должно было охранить меня, ведь поднять руку на посвятившего себя Богу — великий грех. Единственное, что меня тревожило, — это лошадь подо мной. Мать Бриджит сказала, что это послушное, хорошо выезженное животное. Но настоятельница была прекрасной наездницей, а я уже много лет не ездила верхом.